Размышления о философии оружия (заметки на полях).

В данных размышлениях я коснусь вопроса о том, как агон выражается в оружие и распространяется в пространстве культуры.
Целесообразно говорить об агоне именно как об основополагающем принципе, ко-торый организует внутреннюю подвижность в строении сущего. Через агон проявляется сила, как фундаментальная категория всего сущего, причем это её проявление связано с социальной материей, так как в Природе сила есть способность к существованию. По мысли Х. Хофмайстера, природный опыт представляет собой опыт силы. Это означает, что сила и её проявления вместе составляют единое целое. Они суть лишь различные мо-менты в том едином процессе, каким является движение. Когда мы говорим, что сущее в целом есть движение, возникновение и исчезновение, то тем самым мы утверждаем, что сущее – это сила и проявление силы. Понятие силы предполагает, таким образом, не толь-ко движение, которое осуществляется в чем-то сущем, но и то, что любая вещь, живая или не живая, поскольку она вообще есть, уже есть движение. Все что есть, есть проявляющая себя сила. Все что есть, есть единство, единое, которое движется и ширится во множестве своих качеств.

Сила может реализовать свое бытие только в противостоянии сил. Но это противо-стояние нельзя назвать агоном. Это лишь всеобщая универсалия, ведущая к нему, даже определяющее его существование (без силы нет борьбы). Агон возможен тогда, когда сталкиваются две действующие силы, когда сила претерпевающая отсутствует. Действи-тельно, силы участвующие в агоне должны быть активны и действенны, пассивность воз-можна как тактический ход, но в дальнейшем она устремляется к ниспровержению про-тивника. Может создаться впечатление, что речь идет о спортивной борьбе, но состязаться можно в музыке, поэзии, изобразительном искусстве, в искусстве спора, демонстрации театрального искусства. То есть, состязаться в искусе, в умении владеть тем или иным предметом, в праве обладании предметом. Наличие самого искусства становится призна-ком агона, который отмечает его антропогенный (неприродный) характер.
Для человека проявление силы есть не просто демонстрация физической мощи, но реализация его свободы, свободы как проявление воли. Физическая мощь подчеркивает антропологический характер силы, как проявления живой, находящейся в непрерывном изменении материи. Стремление к росту, расширению, в различных направлениях и на различных уровнях, делает эту материю жизнеспособной. Человек, ощущая её движение (так как сам есть живое существо), канализирует силу в нужном ему направлении.

Эта канализация, то есть создание некоего механизма для управления (и стяжания, и преумножения) силы, являет собой особого рода искусство. А так как проявления силы разнообразны, и охватывают не только человека, как субъекта, а целые коллективы, то и искусства эти разнообразны.

Агон буквально пронизывает разные пласты человеческого бытия. По мнению Аристотеля, сила как способность необходима, чтобы вообще иметь возможность быть деятельным, и, в особенности, если желаешь поступать добродетельно. Возможно то, что́ бывает благодаря нам» . Аристотель разъясняет, что взаимоотношение и противополож-ность производимых человеком сил обретаются не где-нибудь, а в нем самом, и равно-значны его свободе. То, что в наших силах – это то, что может быть отнесено к нам самим. Тем самым устанавливается, что исток специфически человеческой силы совпадает с истоком свободы и воли, поскольку положение «источник движения в самом деятеле» обосновывает тот факт, что от нас, людей, зависит, как нам поступать и что предпринимать. Правда, человек, несмотря на свою свободу, остается связанным с природой тесными узами, ведь возникая на его пути в виде той или иной силы, природа бросает ему вызов, и, чтобы выжить он должен стремиться овладеть ею. Таким образом, он вынужден, во-первых, работать над самим собой, а во-вторых, бороться с теми силами, при помощи которых природа противопоставляет свои собственные цели устремлениям и целям человека. А как первое, так и второе требуют от человека выработки особого вида искусства владения силой, волей и свободой. Всякое же искусство только тогда становится таковым, когда требует от человека выработки определенного принципа на пределе его возможностей, закрепления его в каноне и межпоколенной передачи. Отсюда проистекает необходимость канона, образца, отражающего механизм канализации силы, как реализации воли и человеческой свободы.

Наше спрашивание об агоне, сродни вопросу о сущности того, что мы называем агоном. Сущность агона не то же самое, что агон в своей эмпирии. Агон – это схватка и дух схватки, это и средства схватки, как таковые, ведь, несмотря на то, что орудием аго-нальной деятельности может быть любой предмет, все же есть такие вещи, которые соз-даны только для агона и без которых агон не мыслим. Агон это и общее единение людей, в котором достигается общественное благо, так как в нем жизнь народа.

Для того чтобы понять сущность целого, попробуем рассмотреть сущность части целого. Сущность вещи, согласно старинному философскому учению, называется то, что́ она есть. В качестве предмета для анализа возьмем оружие, понимаемое как средство агональной деятельности. Итак, что есть оружие? То ли это средство для достижения цели, то есть победы в агоне (а оружием может быть и само тело человека), с другой стороны, оружие само есть продукт человеческой деятельности, а манипуляция с ним (агонистика) предполагает определенное искусство, которое также выступает человеческой деятельностью.

То есть, и цель, и создание, и использование оружия, есть человеческая деятель-ность. Но как только мы ставим вопрос об оружии, возникает мысль, что используется оно для борьбы с другим человеком или хищным животным, или бестелесным духом, которые классифицируются как враги. Естественно, что для борьбы с животными используется оружие иного типа, нежели для борьбы с человеком, хотя в прошлом они были мало различимы, впрочем, следует отметить, что животное берется орудием охоты.
Победа, которую приносит оружие в борьбе с врагом, ставит вопрос и о преодолении страха за свою жизнь, и страха перед врагом, и перед тем «танцем смерти», который откроется после схватки. Чтобы из онтологии не обратиться в область этики, заметим, что преодоление экзистенциального страха возможно или в состоянии аффекта, или рационально.

М. Хайдеггер в «Вопросе о технике» полагал, что верное инструментальное опре-деление техники «еще не раскрывает нам её сущности. Чтобы добраться до неё или хотя бы приблизиться к ней, мы должны, пробиваясь сквозь верное, искать истинное. Мы должны спросить: что такое сама по себе инструментальность? К чему относятся такие вещи, как средство и цель? Средство есть нечто такое, действием чего обеспечивается и тем самым достигается результат. То, что имеет своим последствием действие, называют причиной. Причина, однако, – не только нечто такое, посредством чего достигается нечто другое. Цель, в стремлении к которой выбирают вид средства, тоже играет роль причины. Где исследуются цели, применяются средства, где господствует инструментальное, там правит причинность, каузальность» .
Пойдем по следам Хайдеггера и выделим четыре вида вины (причинности) для оружия.

Первая, Causa materialis, является тем, что служит виной появления оружия. Сталь, металл, сплавы, из которых делается холодное и «огневое» оружие, но наличие металлов не ведет к появлению его, хотя может служить важным залогом, как и дерево. Материал, служащий для осуществления, являющийся залогом осуществления, возможно, своими свойствами подсказавший или предвосхитивший форму оружия, как игла, острый обло-мок дерева, рог животного. Материал оружия кажется известным, если не брать во внима-ние тот факт, что изначально и всегда во главе оружия стоит наша телесность. Тело может быть одушевленным оружием само по себе, и предмет наделенный свойствами оружия вне телесности является лишь предметом для агона и ничем более, «предметом в агоне» его может сделать только наше тело.
Через материю проступает форма, но она же есть и causa formalis, как форма, образ, какую принимает этот материал. Эта форма выражает способность материала к уколу, резке, рубке, и в то же время, форма преследует цель, которая достигается победой над врагом, цель не в защите, а в нанесении вреда, поэтому оружие способно только нести смерть, и чем скорее она наступает, тем лучше её качества. Известно, что форма человече-ского тела далека от формы оружия, ни зубы, ни когти, ни кулаки человека не могут в полной мере соответствовать стандарту оружия или его форме. Телесность отстает от формы идеального оружия, и, тем не менее, именно телесность задает форму оружию, ко-торое выступает его продолжением.

Causa finalis, как цель, которой определяется форма и материал, связана с преодо-лением силы сопротивляющейся или наступающей, силы противоположной нашему уст-ремлению. Итогом такого противоборства сил является победа, как преодоление, как цель формы и материала, как результат акта совершаемого оружием.
Наконец, здесь возникает четвертый вид вины – causa efficiens, создатель оружия, чья задача заключается в том, чтобы разобраться в трех названных видах причины и тем самым самому выступить в качестве вины, или причины создающей своим действием ре-зультат. По М. Хайдеггеру, собирание всех причин воедино, разборчивое собирание по-гречески значит λεγειν, λογος. Логос коренится в αποφαινεσαι, выявляющем обнаружении . Дальше мы обнаруживаем только применение оружия.
М. Хайдеггер задается вопросом: «а что если существо причинности тоже окутано мраком? Правда, вот уже сколько веков философы ведут себя так, словно учение о четы-рех причинах свалилось с неба в виде самоочевиднейшей истины» . Хайдеггер, отвечая на этот вопрос, обращает внимание на то, что эти четыре причины дают чему-то еще не явленному прийти к присутствию. Тем самым ими в равной мере правит то при-ведение, которым приводится к явленности существующее… Виды по-вода, четыре причины… играют свои взаимосвязанные роли внутри события про-из-ведения. Благодаря этому событию как выросшее по природе, так и изготовленное руками ремесленника и художника выступает, всякий раз по-своему, в своей явленности .
Существующее, прежде чем раскрыться в своей явленности, должно пребывать в видах повода, причем пребывание это обладает своеобразной рекурсивностью. Что есть каузальность без осознающей каузальность мысли? Мысли, понимаемой как некая изна-чальная интуиция, в которой и происходит пребывание существующего. Здесь еще нет смысла, который может обнаружиться только как осмысление той первичной интуиции, которая образовалась на границе социального и природного. И уже тогда возникает суще-ство причинности, как миф или как философия. Но это все инструментарий, ведущий к открытости потаенного, к άλήθεια.

Оружие, представленное своей «оружностью», является той первичной интуицией, когда дерево, камень, металл выражают свойство наносить вред врагу. Это свойство оформляется в вещь. Но у вещи нет врага. Поэтому не ремесленник сделал меч, а тот, кто использовал особые свойства форм приносить победу. Тот, чье тело являлось одушевлен-ным оружием, для которого предмет-оружие есть лишь продолжение его телесности. У истоков первичной интуиции стоял воин.
Борьба с врагом изначальна по отношению к продуманным средствам борьбы. Но возникает вопрос: не есть ли осознание другого как врага, некоей открытостью потаенно-го? Враг, ворог, вор – слова ставящие преграду для понимания, но с другой стороны, от-мечающие границу за которой ясность и верность выбора. Враг есть чужой, несущий не-доверие и опасность, и вместе с тем это крайняя степень отчуждения, с врагом возможна схватка. Но как возможен сам враг? Он возможен если есть не-враг, не-чужой, свой, тот, с кем совместное существование желательно и необходимо. Совместность это не антипод враждебности, это то, что её порождает, и в то же время, в процессе агональной борьбы враждебность снимается, образуется со-вместность, происходит возвращение к истоку. Как подобное возможно? Когда чужой, до того как схватиться с ним, в нашем представле-нии – «злой демон», вдруг превращается в того, у кого есть кровь, такого же цвета, как и у меня, и вот уже он – брат, без которого нельзя ни жить, ни умереть.
В этом «жить» и в этом «умереть» находятся два полюса агона. Витальная сила, проявляющая себя в противоборстве, питающая Эрос и Агапе, как стремление к бессмер-тию и привлекающая Танатос, как завершение телесности, сосредоточена в оружности, где тело, дух, предметность объединяются в единое целое, квинтэссенцию агона. Агони-стикой проявляется оружность. Наличие и готовность телесного присутствовать в качест-ве оружия (как оружия). Наличие и готовность, по М. Хайдеггеру (υποκεισθαι – предполо-жение под-лежащего), характеризуют присутствие чего-либо присутствующего . Четыре вида вины позволяют вещи явиться. Благодаря им вещь оказывается присутствующей. Они выпускают её из несуществования и тем самым ведут к полноте её явления. Все виды вины имеют своей основной чертой это выпускающее выведение к явленности. В смысле такого выведения вина есть «повод». «По-вод», понимаемый как сущность причинности. Как то, что «вызывает переход из небытия в бытие – т.е. творчество» . Пла-тон из этого выводит, что «создание любых произведений искусства и ремесла можно назвать творчеством, а всех создателей – творцами». В самом событии творчества, про-из-ведения, четыре причины взаимосвязаны. Агонистика выступает тем событием, через которое агон, в виде, оружности, являет себя в бытие, или не-потаенности.
Не-потаенность бытия проявляется в виде складки, возникшей вследствие актуали-зации силы. Складка, понимаемая нами как текстура текста различения. Складка – с кон-центрацией на вздымании и разрядкой прогиба – создает различение, раскол, между озна-ченным и инаковостью знака. На основе этого знак являет себя, как означенное в неозна-ченном. Само означенное возможно, если складка фундируется интенцией (направленно-стью сознания на проявленную силу), здесь различение (diference) образует пространство и время. Бытие явленно в текстах (многоскладчатость), эти тексты образуются как слу-чайные сингулярные события, сингулярности экспонируют концентрацию напряжения, в котором сущее определяет себя как символ, требующий к себе особого ноэматического участия, для повторения и рекурсивности.Сингулярность пронизывает текстуру, генерализует текст, задает ему особую направленность, которая в социальной материи приобретает качество семиозиса (текстуального порядка с собственным истоком). Истоком, как истечением силы, как осмыслением, как ощущением первичной интуиции.

Агон, как схватка сил, предстоит как обнажение складки, в момент её вздыблива-ния (поднятия – опускания), пульсации. В этом обнажении видится сущность всего суще-го, т.к. в точке сингулярности, в точке обнажения, происходит пересечение эмпирическо-го, экзистенциального, семиотического аспектов единого бытия, фоном для этого пересе-чения выступает поле коммуникации. Коммуникация и взаимодействие различного, бы-тийствующего между собой, образует ту первичную тему вокруг которой строится здание культуры. В определенном смысле коммуникация выступает определенным типом наблюдения мира, тем что своими различиями реагирует на различия во внешнем мире. В этом состоит наблюдение. Тем самым актуализируется различие между системой и её внешним миром. Первотема и тематизация различия создают референциальные рамки, рамки маркирующие границы порядка и хаоса, своего и чужого, добра и зла. Ситуация многоскладчатости, ризомности, создает изменчивость в аксиологическом ракурсе, но только для внешнего наблюдателя (читателя-интерпретатора), просто читатель-участник текста не ставит вопросов, т.к. для него «гладкой» поверхности не существует. Поле агональности и островки агональности, позволяют ему концентрироваться и самоидентифицироваться, или лучше сказать, прорастать, в системе ценностей своего мира. Итак, агон, как схватка сил, обнажает складку.

Как возможно это событие? Агонистика, как деятельность творческая, рождается на границе природного и социального, она граничит с явлением границы, за которым че-ловека нет, граница возле границ культуры, которые несут в себе семантическое напряже-ние, накал этого напряжения настолько высокого порядка, что творец сам пребывает на границе жизни и смерти, на границе рационального и иррационального.

Абстракции, которые мы затронули выше, обнаруживают себя в пространстве ре-альной культуры. Пространство Евразии, где горы сменяются степью, степь лесом содер-жат в своих границах подобные складки бытия, в которых напряжения порождают куль-турные каноны, этнические идентичности. Бросим на них беглый взгляд.

Пространство равнины и пространство гор не однородны, как может показаться на первый взгляд. Равнина расчерчена реками, заполнена лесами, переходы леса и река охва-чены болотами, она содержит озера и луга, и расширяется в бескрайнюю степь. Расчер-ченность высвечивает на равнине анатопические пространства культуры, в которых зву-чит душа народов их населяющих. Эти пространства центрированы сакральными центра-ми, которые возникли как результаты наивысшего напряжения сил, как ощущение грани-цы за которой небытие и беспамятство. Такие точки отмечены как места битв, состязаний, споров, создание самого пространства мыслилось мифологическим сознанием как битва птиц или волков, в которых оборачивалась Правда и Кривда. От этой первобитвы про-странство стало неоднородным и в нем образовалась иерархия, от низшего к высшему, символизировало которую мировое дерево, как ось установившегося порядка.

Не то же горы. Пространство гор содержит в себе иллюзию расстояний, взгляд об-манывается, поэтому нельзя доверять ему, как нельзя доверять всему, что приходит как неизвестное, чужое. Но в горах всегда есть центр и тропа, тропа ведущая вниз и вверх, тропа на которой повстречавшийся чужой, может оказаться врагом, и нельзя отступить, нельзя свернуть, можно или дружески приветствовать или обнажить кинжал. Здесь нет болот и лесов, в которых можно укрыться, нет изворотливости там, где правомерна пря-мота и честность. Тропа, вершина, могилы предков, пропасть сопровождающая человека всю его жизнь – все перечисленное выступает особым анатопическим текстом, в котором содержится имя народа и имя Бога.

Между горами и лесом пролегает степь. В степи нет леса, она открыта всем ветрам, а ветры носят имена соперников – астраханец, бусурманин, лях, москаль – как четыре сто-роны света, которые таят хаос, которые сверкают мечами, палашами и кривыми саблями. Пространство степи не содержит троп к вершинам, в нем нет пропасти, как нет и укрытий – оно свободно, насыщена волей и удалью, это пространство перманентного агона, извечной бурымты – степной войны, в которой закаляется доблесть воина.
На поверку три воина рождены лесом, горами и степью – один осторожен, силен в тесном пешем строю, крепко стоит на земле, второй горяч и отважен до безрассудности, стоек и хитер, бывает жесток и беспощаден, но при этом склонен к великодушию и пря-моте.
Третий тип воина погружен в агон, он прямодушен, открыт, но поскольку война для него образ жизни, средство для пропитания, то в бою он предпочитает не прямую ло-бовую атаку сомкнутым строем, а игру, правила которой составляет сам по необходимо-сти. Обыгранный противник лишается шаровар, а если на то воля Царя Небесного, то принимает смерть.
В последнем случае возникает и убеждение, что мир выступающий полем битвы, включает в себя не только противостояние конкретных врагов, но более глобальное про-тивостояние Небесного воинства и воинства Дьявола, мир (не без влияния мировых рели-гий) становится ристалищем добра и зла, в котором точно очерчены их границы (адатами или религиозными предписаниями). Потому и поле битвы несет в себе отзвук мировой битвы, и воинство небесное сопровождает земное в походе и сражении.
Ризома не предполагает центрированности, она простирается везде, где только возможно, но она не структурирована, как только возникает структура – исчезает ризома, пространство становится расчерченным, в нем наблюдаются римские дороги, связи ком-муникации, опорные пункты.
Мир постмодерна осознает ризому в преисполненности порядка, чья космическая структура все время вводит различение между собой и окружающим миром, все время структурируется до дурной бесконечности. И вот центров становится несколько, затем много, и они растворяются в бесконечном множестве центров. Там где агон образовывал складку бытия, где напряжение излома – прогиба и сгиба – являла сакральный центр, во-круг которого собиралось сознание, теперь возникает симулякр. Исчезают тропы, дороги, исчезает индивид.
Бытие, которое пыталось самоутвердиться в мире, творчески создавало способы этого самоутверждения, но оно оказалось в плену этих способов и чтобы выбраться на свободу, вдруг обнаружило ризому, как путь выхода из культуры, как возможность отри-цать любую анатопическую модель и наслаждаться свободой, в которой казалось сплошь плерома творчества.

Ризомное пространство противоречит пространству леса, гор и степи – это про-странство нивелирующее центры, несущее свободу от адатов, канонов, от веры отцов. Это пространство сплошной агрессивности, которая перенаправляется за пределы социокультурных систем различными каналами, она буквально клокочет, когда на пути ее встречаются упорядоченные структуры. Такое пространство порождает особого воина: облик его еще несет черты эпохи модерна, он отличный профессионал, он еще человек, но в нем уже нет центрированности, в нем нет устоя – он сражается в любой точке земного шара, по причине, которая ему самому неизвестна, его время отсчитывается метками – зарубками, которые только одни и способны внести порядок в его жизнь – награды, раны, трофеи, памятные предметы. Это все что поддерживает его человечность, цена же самой жизни для него не имеет значения – ни своей, ни чужой. После его прихода расчерченное пространство традиции погружается в хаос, в него приходит всепоглощающая ризома – без центров, троп ведущих к вершинам или от вершин, без всадников направляющихся к колодцам и воинов сражающихся по ощущениям силовых линий в пространстве напряжения.

А. Яровой

Литература:

Хофмайстер Х. Воля к войне или бессилие политики. СПб., 2006. С.37.
Аристотель. Никомахова этика III 111 2b 27.
Аристотель. Никомахова этика III 1110а 17.
Хайдеггер М. Вопрос о технике // М. Хайдеггер. Время и бытие. – М.: Республика, 1993. С.222.
Хайдеггер М. Вопрос о технике. С.223.
Там же. С.222
Там же. С.224.
Хайдеггер М. Указ. соч. С.224.
Платон. Пир. 205с.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s