Вхождение в агональное пространство.

Два добровольца-казака 12-ти и 15-ти лет. Первый за храбрую разведку награжден Георгиевским крестом и медалью.

Особенностью агонального пространства традиционного общества казаков является то, что оно создавалось военной общиной, вобравшей в себя воинскую культуру древней Руси и степных народов, населявших Дикое поле. Жизнь человека в военной общине подвергалась определенным правилам и нормам, которые были порождены войной и военным бытом. Мужчина, которые играл роль демиурга в образовании и функционировании общины, как социального организма, находился и в центре и на периферии социального пространства, он был воин. Подобное положение дел сохранялось до XVIII века, когда по мысли Х. И. Попова, Дон был приобщен к «культурному началу», причем большая роль в этом принадлежала атаману Д. Е. Ефремову, «большому поклоннику культуры и удобств». К этому времени приходится рассматривать жизнь донского казака не только как воина, но и как семьянина, как земледельца. «И «дикое поле» само собою утратило ту культурную особенность свою, которая вызвала к жизни казачество» .
На наш взгляд «утрата» эта полностью компенсировалась сословными обязанностями казачества перед Российским государством. Этническая культура казачества подверглась сословному регламентированию, стала превращаться в сословную, что способствовало и сохранению рудиментарных архетипов этнической культуры. На рубеже XVIII века сословное положение казачества консервировало этносодержащие компоненты культуры и способствовало замедлению процесса русификации казачества.

Изменение положения казачества повлекло за собой определенные сдвиги в культурном ландшафте. При неизменности доминант, о которых мы говорили в начале своей работы, происходит их переосмысление и даже изменение. Так, в 1704 г. произошла официальная замена термина «городок» на «станицу». Станицы, ведущие свою родословную от старинных казачьих городков, сохранили их названия. Например, городок Раздоры – станица Раздорская, городок Багай – станица Багаевская . Многие названия городков переосмыслялись по-новому, так станица Семикаракоры связывалась с легендарным Семеном Каракоровым, или атаманом Семеном Каракорским, даже с семью братьями Каракорскими, якобы основавшими городок. Название станица Егорлыкской связывают с именем Ивана Лыкова, первого поселившегося здесь казака. Это типичные легенды, персонифицирующие непонятное название. С XVIII станицы на Дону основываются официальным путем: грамотой, указом, приказом, распоряжением властей и наименовались таким же образом. Называли новые станицы и переименовывали старые в честь членов царской семьи, российских министров и князей, донских наказных атаманов, героев Дона. Некоторые вновь учрежденные станицы назывались по рекам. Некоторые станицы, например расположенные по Задонскому тракту (Мечетинская, Егорлыкская, Кагальницкая, Махинская), населялись выходцами из Малороссии и Центральных областей России, с переводом их в казачье сословие. Казачья старшина, имевшая большую власть, получила дворянские титулы, офицерские звания, образовав своеобразную верхушку донского общества, многие казаки уходили в другие сословия (при этом, не переставая оставаться казаками). Все эти процессы естественно сказались на состоянии традиционной культуры донского общества. Однако в станицах и хуторах, а также крестьянских слободах и селах она оставалась жить, в некоторых своих элементах, до конца ХХ столетия.

Рисунок С.А.Гавриляченко

С православной точки зрения человек существо духовно-телесное. Дух в человеке проявляется как совесть, Страх Божий. Через дух проявляются добродетели: вера, надежда, любовь. Душа имеет три основные силы и сферы проявления – это сила умная, посредством которой человек познает видимый мир; сила сердечная – это сфера чувств, которая проявляется через любовь, скорбь, печаль, радость и т.д. Видимая часть в человеке – тело, плоть одежда души, и орудие души; телом человек привязан к материальному миру и живет в нем, преображая его для своих нужд .
Подготовка к службе начиналась у казака с детства и проходила в особом мужском культурном пространстве. Это пространство формировало особый тип человека-воина, где имели место и методы целенаправленного воспитания со стороны взрослых и своеобразной самоподготовки.
При описании жизни и быта донцов упоминается, что первыми словами казачонка были «чу» и «пу», что означало погонять коня и стрелять .
Освоение этих стихий проходило одновременно, особенно на тактильной ступени инкультурации, когда в люльку «на зубок» казаки клали пульку, стрелу, дед дарил шашку и ружье , по записям К. К. Абазы, новорожденному клали на зубок: стрелу, пулю, лук, ружье . Интересно, сравнить подобный обряд с записками арабского географа Ибн-Руста: «Они (русы) не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян. Когда у них рождается сын, то он (рус) дарит новорожденному обнаженный меч, кладет его перед ребенком и говорит: «Я не оставлю тебе в наследство никакого имущества и нет у тебя ничего, кроме того, что приобретешь этим мечом» .

Рисунок С.А.Гавриляченко

Во второй половине XIX века крещение было обязательной процедурой для всех детей, родившихся в православных казачьих семьях, а также в семьях большей части казаков-старообрядцев.
В Запорожье существовал обычай, согласно которому в час крещения мальчика, который родился у запорожского казака, отец подсыпал в купель порох. Это делалось для того, чтобы заговорить казака с малолетства . Подобный обычай в других областях Российской империи был не известен, так как присутствие отца в момент крещения считалось плохой приметой.

На обряд «постригов» казачонка сажали на коня и вешали на него саблю. Как писал В. К. Быкадоров, «обряд этот состоял в том, что дождавшись появления у сына первого зуба, отец, надев на него шашку, сажает его верхом на своего оседланного коня и в этот момент в первый раз подрезает ему чуб» . Реальная форма оружия и коня входила в жизнь младенца и занимала место в его «индивидуальном мифе» об окружающем мире. Это значит, что ребенок оставляет на всем, что попадает в границы его всепредметного интереса свои объективные метки, и эти субъективные метки суть первоначальные авторские имена. Даже если имена, казалось, приходят из мира взрослых, и не сам ребенок является их изобретателем, он всякое имя нагружает своим особым смыслом . Отсюда его «пу» и «чу». Чуть позже он может оседлать лозинку и весело скакать по улице и одновременно с этим пытаться залезть на коня самостоятельно. В игровой форме познается предмет и его свойства. Детьми устраиваются игры в «конный бой», «слона», «отважного наездника», которые повторяют поведение всадника. Начинает открываться мир акциональности символа, основанного на подражании и на подсказке взрослых. В 5-6 лет ребенка сажают на коня и официально принимают в казаки.
На обучающей ступени осваивать стихию коня помогают взрослые, но делают это ненавязчиво, уже подростки 12-14 лет джигитовали, поднимали с бурки предметы, рубили лозу.
Вербальный образ коня представал, прежде всего, в песнях, поверьях, обрядах. Тот предмет, который уже был хорошо знаком ребенку, получал различную семантическую окраску (конь-товарищ, конь посредник между мирами, конь – предсказатель судьбы, творец мира, конь-огонь и т.д.), и, таким образом, расширялось семантическое поле символа. Закрепление этого знания проходило в обрядовых соревнованиях, которые имели и этническую и сословную окраску, но, кажется, что различать их нет смысла, они воспитывали и этническое самосознание и сословную корпоративность, что отличало казака от крестьянина-мужика и от русского. Обрядовая фаза инкультурации была связана с календарными праздниками и военными обрядами – это было высшее функционирование символа, так как в ритуале он обретал дополнительные смыслы, связанные с местом и временем его проведения.
Освоение стихии оружия проходило в той же стадии, как и освоение стихии коня. Следует только сказать, что проверка умений, а, следовательно, активизация акционального образа символа, проходила в «потешных сражениях», когда дети стреляли из самопалов, рубились деревянными сабельками, в станичных «шермициях», в танцах с оружием, где постепенно оформлялась и обрядовая функция. Собственно, включение ребенка в ритуал идентично процессу вхождения его в игру: его знакомят с правилами (будешь делать то-то и то-то), а освоение ритуала (его сценария) происходило через участие в обрядах, структура которых строго и неукоснительно передавалась из поколения в поколения.
Наличие оружия у мужчины подчеркивало его мужскую силу, качество, которое, по замечанию Ю. Карпова, создавало вокруг него своеобразное защитное поле. Обладая им, мужчина и вел себя надлежащим образом, свободно и до известных пределов раскованно . Мы же добавим, что оружие, обладая высоким семиотическим статусом, генерировало вокруг себя агональное пространство, не только подчеркивая, но и выражая его вещественно, реально. Стоит только взять в руки меч или саблю, как возникает непонятное, смутное чувство прикосновения к чему-то знакомому, важному, что вот-вот проснется, и хочется взмахнуть клинком.
Что касается «стихии борьбы», то здесь следует обратить внимание на то, что к борьбе приучали с тех пор как ребенок «стал чуть ходить», как вспоминал информатор: «боролся с ним дядька, ему тогда года 2-3 было. Боролись на кашу, кто победит – тот кашу и ест» . В дальнейшем «стихия борьбы» осваивалась в игровом и состязательном качестве, а в подростковом возрасте в отдельных, и прямо скажем, довольно редких случаях, приемы борьбы передавались на диахронном уровне.

Рисунок С.А.Гавриляченко

Освоение подобной системы боя начиналось с духовной подготовки, которая, на наш взгляд, была основополагающей во всем процессе обучения. Так в разговоре Чубатого и Григория Мелехова, Чубатый поучал: «Ты казак, твое дело – рубить, не спрашивая. В бою убить врага – святое дело. За каждого убитого скащивает тебе Бог один грех, тоже как и за змею» .
Духовная подготовка включала в себя своеобразные этнические константы, например «завжды прислухайся к себе, докы будэшь чуять в соби правду ты незборим» , образ «правды человеческой», как залога сохранения жизни, встречается у донских казаков: «Помните одно: хочешь живым быть, из смертного боя целым выйтить – надо человеческую правду блюсть… Чужого на войне не бери – раз. Женщин, упаси Бог, трогать, и ишо молитву такую надо знать…» .
Вторая особенность – это, как уже отмечалось, состояние гнева. «Состояние и не злости даже, а такой тягучей работы на ровном подъеме… Русской широты праведного гнева» . Эта характерная черта присутствует и в исторических повествованиях, где «казачеством свирепым» величает паша турецкий казаков , и в фольклорных источниках.
В обрядовой фазе индивид мог познакомиться и с другими установками поведения в бою. Самыми, пожалуй, распространенными из подобных установок, были слова Иисуса Христа в час распятия «Отче! В руки Твои предаю дух мой» .
С этой минуты человек не принадлежит себе – он был Богов. Интересно, что сами казаки называли себя Божьими людьми . В. О. Ключевский отмечал, что непрестанные боевые столкновения с половцами выработали особый тип богатыря, каким является Демьян Куденевич. «Он со слугой и пятью молодцами выезжал на целое войско и обращал его в бегство. Таких «храбров» звали тогда людьми Божьими» . Возможно это связано с тем, что на войне человек отдавал себя во власть Бога, без повеления которого нет смерти человеку .
Божья власть над человеком имела двоякую природу, с одной стороны как внешнее стечение обстоятельств, с другой выступала в виде голоса бога внутри человека. Этот голос определялся таким понятием как совесть, «Бог в себе». В казачьей сказке «Судьбина» Судьбина в образе старого казака подводит черту под жизнью героя, словами: «Правда твоя, казак. Жил ты по совести» . Ощущение голоса Бога, как Совести, как внутренней правды делало мужчину-воина православно нравственным человеком, непобедимым не в смысле физическом, а в духовном (не в силе Бог, но в Правде ).
Подобное явление Правды как Бога, как совести внутри нас формировалось в человеке путем религиозного воспитания, но в воинской культуре оно приобрело символический смысл, который вместе с идеалом мужской личности являлось тем центром, на который ориентировался человек, как в возрастном кризисе, так и в пограничных жизненных ситуациях.
Когда боец шел в поле, то читал заговор-молитву, причем, если в воинских и ратных заговорах он хочет оберечь себя «от борца, от кулачного бойца, от ратоборца», то читал заговорное слово, причем, если в воинских и ратных заговорах он хочет оберечь себя «от борца, от кулачного бойца, от ратоборца», то в заговоре кулачного бойца говорится: «и как с того сырого дуба щепа летит, так и от меня валится на сыру землю борец, боец, добрый молодец» , то есть упор делается не на защиту, а на нападение, что характерно для русского кулачного боя и русского менталитета. Как описывал в XVI в. Сигизмунд Герберштейн: «начинали они борьбу кулаками, а вскоре без разбору и с великой яростью бьют ногами по лицу, шее, груди, животу» . Вообще заговор в воинской культуре имеет особое значение – его переписывали на бумагу, прикрепляли к гайтану, читали на оружие, пояс .
Технические элементы приемов передавались как определенные секреты. Существовали и различные манеры ведения поединков, в зависимости от психологического склада бойца, от ритуальности боя или драки. Существовали и различные манеры ведения боя, в зависимости от того обрядовый это бой или нет. Так боец, выйдя в круг, должен был стоять спокойно, с опущенными руками, показывая своим видом неуверенность, «чтобы атака была неожиданной», и ждать атакующих действий противника. Дальше следовал перехват или отбив руки противника и атака «под горлянку», «в солнышко», «под микитки», «по салазкам». Атак было две или три, и бой завершался . В драке могли бить ногами под изгиб колена, по ребрам, для сбоя дыхания, «были такие оторвилы, которые в прыжке били по шее ногой». Для тренировки использовался набитый песком и опилками мешок, перебрасывались из рук в руки камни, небольшие гирьки, сжимался резиновый мяч. «Когда дед учил, то, бывало, наденет тулуп и мне говорил, чтоб я фуфайку одел. И начинали мы бить друг дружку, но не сильно, играючи. Старались бить в грудь, бока, не бить в голову и ниже пояса. Бывало, дед говорил – «бей в лоб, делай клоуна» . Были манеры боя, которые предполагали основную стойку – с вытянутой вперед левой рукой, с открытой ладонью. Правая рука сжата в кулак и как бы пританцовывает у правого же плеча – ждет момента для удара. Чаще всего били правой сверху вниз от плеча – говорили, что это «казачий удар», предварительно сбивая руку противника. Или били в лицо кулаком – говорили, что кулак должен быть «как гирька у плеча». Кроме того, били ногой, мыском сапога, в пах и проч.
Основой семантического поведения являлось подражание опытным бойцам и ритмомышление тела, основанное более на инстинкте, чем на рефлексии. Если сравнивать ритуальное поведение бойцов перед боем и в самом бою , то увидим, что они вводят себя в состояние «инобытия», где время мифично, изменяется мировидение, отключаются периферийные нервные центры и человек не обращает внимания на боль, полученную при ударе. Описание подобных состояний мы находим в произведениях Ф. Крюкова, Д. Петрова (Бирюка), А. Терещенко. Интересным видится описание зачина боя в «Энеиде» И. Котляревского, которую часто называют энциклопедией украинской этнографии.
«На землю шапку положивши
По локоть руки засукав
I, цупко кулаки стуливши,
Дареса битись визивав.
I сердце скреготав зубами,
Об землю тупотав ногами
I на Дареса налiзав ».
Говоря о стихии боя-борьбы, нельзя обойти символическую тему обоюдного кровопускания, которое могло отражать смысл кулачных боев. Он, по мнению Б. Горбунова, заключался в том, чтобы путем взаимного кровопускания, кровопролития магически обеспечить своим полям и лугам весенние и летние дожди и влагу . Как отмечал М. Маковский, в кровопускании таится двойная инверсия, выворачивание вывернутого, возврат крови ее океаническому состоянию, а организму – внутреннего бытия, бытия вовнутрь, точнее внутри океана. Внешнее течение крови омывает и очищает человека . В станице Мечетинской сами участники боёв говорили: «Гулять – так гулять, а драться – так драться до крови!»
Мысля человеческое тело как микрокосмос, человек осознавал одежду, кожу как границу между собой и миром. Знаки-обереги в вышивках рубах преследовали цель предохранить человека от влияния сил хаоса. Говорили: «Человек божий – обшит кожей!» Начальный момент боя, разрывание рубахи, пускание крови друг другу соответствовал разрыву границы и ритуальному жертвоприношению. Возможно, что в индоевропейской культуре подобное жертвоприношение осмысливалось как жертвоприношение Пуруши, которого боги принесли в жертву в начале мира и сотворили из него мир . О том, что подобные воззрения имели место у славян, указывает стих «Голубиной книги» . Символически река отождествлялась с кровью Земли, или кровью умирающего богатыря. В этом отношении интересна былина о Сухмане-богатыре, где богатырь, узнав от Непры-реки о том, что татары мостят мостки калиновые, вырывает дубовый вяз и побивает всю силу поганую, а сам, будучи изранен, умирает, от его крови потекла Сухман-река . Подобные сюжеты имеются в германо-скандинавской мифологии, в ирландском эпосе о Кухулине.
Осваивая семантическое поле символа, человек осваивает ту аффективную природу, которую рождает этот символ, и уже в процессе ритуала или даже боя, эти символы определяют чувства, манеру поведения, достаточно их было воспроизвести в любой форме.
Итак, мы рассмотрели трансляцию культурного кода в агональном пространстве. Было определено, что она происходит в возрастных когортах, формируется в синхронном срезе и передается путем прямого обучения через принцип «делай как я». Были рассмотрены базовые черты личности, которые наиболее полно отвечают Homo belicosus – человеку воинственному, тип которого сформировался на границе разноэтнических контактов, под воздействием постоянных войн, и для которого война была явлением нормальным, приемлемым. Этому положению отвечал и культурный ландшафт, определивший культурный тип человека. Ритуальная практика, которая существовала в агональном пространстве, формировала определенное гендерное поведение человека. Также был рассмотрен вопрос инкультурации индивида в агональное пространство, восприятие им ценностей воинской культуры. Для сравнения были рассмотрены стереотипы и императивы поведения в казачьей и крестьянской общине.

Яровой А.В.

Источники:

Общежитие донских казаков к началу XIX в. (заметки Х.И. Попова) // ГАРО. Ф.55. Оп.1. Д.155. Л.6.
Фрадкина Н.Г. Заметки по донской топонимии // Известия Ростовского музея краеведения. 1997. Вып.7. С.11.
Бачурина Т.Е. Воинское воспитание для мальчика от рождения до года. URL: http://www.buza.ru.
Казачий Дон: Очерки истории. Ростов н/Д., 1995. Ч.2. С.68.
Картины былого Тихого Дона. М., 1992. Ч.2. С.63.
Донцы / Сост. К.К. Абаза. СПб., 1889. С.24.
Ибн-Руст. Дорогие ценности // Хрестоматия по истории России. М., 2004. С.10-11.
Эварницкий Д.И. Запорожье в остатках старины и преданиях народа. СПб., 1884. Ч.2. С.3.
Трегубова С. Религиозный быт русских и состояние духовенства в XVIII в. По мемуарам иностранцев. Киев, 1884. С.32-34.
Быкадоров В.К. Былое Дона. СПб., 1907. С.49.
Лобок М.А. Указ. соч. С.115.
Карпов Ю. Указ. соч. С.19.
ПМА. 1996. Инф. Яровая К.Т. г.р. 1915, с. Светлоречное, Зерноградский р-н, Ростовская обл.
Шолохов М.А. Указ. соч. С.287.
Без Л. Интерес моей мысли // Техника-молодежи. 1990. №2. С.60.
Шолохов М.А. Указ. соч. С.242-243.
Без Л. Интерес моей мысли. С.60.
Повесть об Азовском осадном сидении // Изборник. Повести Древней Руси. М., 1987. С.281.
Лук. [23:40-56].
Повесть об Азовском… С.281.
Ключевский В.О. О русской истории. М., 1993. С.86.
См. Поучение Владимира Мономаха // Изборник. С.70; о том же Пустарников В.Ф. Философские идеи в религиозной форме общественного сознания Киевской Руси // Введение христианства на Руси. М., 1987. С.214.
Судьбина // Казачьи сказки. Волгоград, 1992. С.59.
Сказание о житии Александра Невского // Изборник. С.176.
Забылин М. Приметы и заговоры от порчи, сглаза и нечистой силы. М., 1992. С.51.
Цит. по: Робинович М.Г. Очерки этнографии средневекового города. С.163.
См. Проценко Б.Н. Духовная культура донских казаков. Заговоры, обереги, народная медицина, поверья, приметы. Ростов н/Д., 1998. С.241-255.
ПМА. 2002. Инф. Жигалев А.М. г.р. 1929, г. Зерноград, Ростовская обл.
ПМА. 2002. Инф. Жигалев А.М. г.р. 1929, г. Зерноград, Ростовская обл.
Котляревский И.П. Энеида. Киев, 1875. С.75.
См. Берхгольц Ф. Народное гулянье под Москвой // Русский быт по воспоминаниям современников XVIII в. Ч.1. 1697-1725 гг. М., 1914. С.89-90; Олеарий А. Описание путешествия в Москву и через Московию в Персию и обратно. СПб., 1848. Т.IV. С.81.
См. Крюков Ф. Казацкие мотивы. М., 1993. С.38; Петров (Бирюк) Д. Сказание о казаках. М., 1954. С.60; Терещенко А. Быт русского народа. СПб., 1848. Т.IV. С.81.
Котляревский И.П. Указ. соч. С.36.
Горбунов Б.В. Народные виды… С.93.
Маковский М. Указ. соч. С.29.
Жертвоприношение Пуруши // Мифы народов мира. М., 1996. Ч.1. С.40.
Стихи духовные. М., 1991. С.27-37.
Былины. М., 1993. С.140.

One response to “Вхождение в агональное пространство.

  1. «В обрядовой фазе индивид мог познакомиться и с другими установками поведения в бою. Самыми, пожалуй, распространенными из подобных установок, были слова Иисуса Христа в час распятия «Отче! В руки Твои предаю дух мой» .
    С этой минуты человек не принадлежит себе – он был Богов».

    В старинной линейной казачьей песне «Тихо катит волны старый друг Дунай», есть такие слова: «Смелым Бог владеет, Нечего робеть». Или в другой такие: «Ой, да вы молитесь Ой да, братцы-дети, Богу, Ой, да Бог над нами, братцы, Над случаем всегда». И еще: «Я надеюсь на Бога единого, И надеюсь на войско Линейное», «Слышно бьют тревогу, Становись в ряды, Помоляся Богу, В поле выходи».

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s