Прозвища станицъ Всевеликаго Войска Донского. Родимый край. №4. 1929 г.

ст. Константиновская фото А. Кошманова

 

 
Есть у казаковъ такое обыкновенiе: давать прозвище-кличку каждой станице. И такъ это прозвище прочно и крепко приклеивается, что никакими средствами его не отклеишь. Любятъ казаки подтрунить другъ надъ другомъ — глядишь, въ самый неподходящiй моментъ и напомнитъ казакъ собеседнику: «а какъ вашу станицу дразнятъ («дражнютъ»)? Какъ ни открещивается казакъ, какъ ни отпирается, горячо доказывая, что его станица — «самая безпорочная», все равно толку не будетъ: задавшiй коварный вопросъ знаетъ, конечно, про станицу всю подноготную. И станичнику ничего другого не остается, какъ тутъ же взять реваншъ: задать встречный вопросъ зубоскалу: «а твою какъ?»…

Эта, столь обычная въ казачьемъ быту, словесная перестрелка проходитъ обыкновенно въ добродушномъ, веселомъ тоне: тутъ нетъ желанiя обидеть, все делается «любя»… На родине, правда, случалось и иначе (напримеръ, во время майскихъ лагерныхъ сборовъ), особенно в техъ случаяхъ, когда подтруниванiе неосторожно переходило известную границу, когда оно грубо задевало самолюбiе целой станицы, превращалось въ издевательство: тогда дело доходило иногда и до очень серьезнаго.

Каждое прозвище имеетъ свое объясненiе, свою, такъ сказать, исторiю. Многiя изъ этихъ «исторiй» носятъ такой характеръ («неудобосказуемый»), что ихъ будетъ очень трудно изложить въ печати. Нельзя сказать, чтобы объяснения прозвищъ отличались особымъ остроумiемъ или глубиной, но все же мы считаемъ полезнымъ запечатлеть ихъ на страницахъ нашего — семейнаго, такъ сказать — казачьяго журнала, чтобы сохранить ихъ сохранить ихъ для будущаго.

Станичниковъ, которые прочтутъ здесь о своихъ станицахъ, просимъ не обижаться: делаемъ мы это — печатаемъ — «любя», стремясь сохранить везде, где только можно, каждую черточку нашего казачьяго быта. А если, прочитавъ про вашу станицу, соседъ начнетъ зубоскалить — утешьтесь: напечатаемъ потомъ и объ его станице.

Начинаемъ со старшаго брата — Тихаго Дона, разскажемъ и о станицахъ Вольной Кубани и Бурнаго Терека, не забудемъ, и объ остальныхъ казачьихъ Войскахъ. Просимъ только помочь намъ присылкой необходимыхъ сведенiй о всехъ станицахъ — кто о какой знаетъ.

Мы понимаемъ, что о своей станице писать неудобно и на этомъ не настаиваемъ, но почему же не написать о соседней, памятуя, что соседъ все равно напишетъ о вашей станице?

Пока печатаемъ то, что любовно собрано и прислано намъ сотрудникомъ-донцомъ Борисомъ Кундрюцковымъ (у него запасъ большой и не только о Войске Донскомъ), а къ тому времени, когда его списокъ будетъ исчерпанъ, надеемся получить подкрепленiе и отъ вас, нашъ читатель.

Н. Мельниковъ Родимый край. 1929. №3.

 Станица Константиновская. «Лягушекъ треножили».
     Нанимала станица объезжачихъ для своихъ покосныхъ луговъ. Имъ, обыкновенно, при разделе покосовъ, прикидывали больше луговой земли или еще чемъ либо трудъ по охране луговъ оплачивали. 
    На обязанности объезжачихъ было строго следить, чтобы трава не мялась и не портилась скотомъ. Издавна такъ повелось, что казаки, какъ только выводились гусенята или поросились свиньи, переправляли ихъ за Донъ, въ луга, и те гуляли на подножномъ корму до глубокой осени. Такъ-же бывало и со скотомъ.
     Нередко, гусей было такъ много, что они, идя стадами, валили траву, а свиньи еще и перерывали землю. Тутъ объезжачiе должны были зорко следить, такъ какъ передъ разделомъ наезжала комиссiя и требовала отчета. Только потомъ уже шелъ разделъ, причемъ кому попадалось помятое место, тому еще прибавляли луговой земли. За водку, иногда, объезжачiе пускали на ночь чей-нибудь табунокъ тайкомъ попастись на лугахъ, но делалось это очень осторожно, такъ какъ имъ за это отъ сбора Станичнаго могло бы сильно нагореть. Въ такихъ случаяхъ трава была и побита и пощипана. И случилось же, какъ на грехъ, въ одинъ изъ такихъ моментовъ, когда попорченная трава еще не отошла и не отросла, прiехать комиссiи. Комиссiя стала объезжать, а объезжачiе стали подчивать прiвхавшихъ водкой. Что ни остановка, то чарка, но все-же заметила комиссiя побитый лугъ.
     — Это что-жъ такое?
     — Иде?
     — А вонъ тамъ…   Усе потоптано…
     — Иде потоптано? Не видимъ. Трава колыхается… Ишь, што Азовское табе море…
     — Да не въ той стороне, а вотъ сюда вотъ… Сюда…
     — Ето?
     — Да, ето?
     Смутились объезжачiе Константиновской станицы. Но одинъ все же нашелся….
     — И-и-и, отцы вы наши… Ды иде же ваши глаза то? Аль вы не видите: озерковъ то сколько? Ильменьковъ то? Лужицъ? Не видите ль, што ли, сколько въ той стороне мокроты-то?   Въ ей лягушекъ — ть-мма-а. Выбредутъ они на зоре, да лавой, лавой, по травушке то, скокъ, скокъ, скокъ. Там тебе листъ перекусить, тамъ лапой его прижметъ…
     Убедилъ…
     Прiехала комиссiя въ станицу. Доложила Сходу. Сходъ постановилъ:
     — Лягушки жить, воопче, могуть. Но ежели прогуляться захотятъ, или ешшо што — хватать и путы одевать, штобъ они стреноженныя отъ своихъ болотъ далеко ускакать не могли.
 

Улица в Кумшацкой станице

   

Станица Кумшацкая.      «Цыгане».
     Станица Кумшацкая по примеру Иловлинской станицы прозывается Цыганской. Они то-же вместо архiерея встретили, вкатившiя подъ колокольный звонъ, телеги цыганъ, но растроганный цыганъ въ этой станице не только снялъ дырявый цилиндръ и стоя поблагодарилъ Атамана, духовенство и все Кумшацкое славное Казачество, но и пожаловалъ ихъ:
     — Премного, судари вы мои, я вамъ благодаренъ…
     Казаки же стояли ровно мертвые отъ такого сраму.
     — А за ваши хлопоты и безпокойства даю я вамъ ведро… изъ-подъ водки.
     И выбросилъ имъ, съеденный ржавчиной старый престарый казанъ. За это цыганъ и побили смертнымъ боемъ казаки.
 
    Станица Голубинская.         «Капуста».
     Ехалъ казакъ со службы. На радостяхъ, что скоро дома будетъ, и сынишку къ груди богатырской прижметъ, и жену молодую обниметъ, и тыны поправитъ, хозяйство подновитъ, — накупилъ онъ разнаго гостинцу. И жене, и сыну, и всемъ, кто дорогъ былъ его казачьему сердцу.
     — Вотъ — думаетъ — порадую домашнихъ…
     Для жены же купилъ новые ботинки. Что это были за ботинки?! Форсу в нихъ — бездна! Блестятъ, какъ жаръ. Нажмешь — скрипятъ. А ежели на ноги надеть — рыпу не оберешься…
     — Вотъ, ето ботинки, такъ ботинки… радовался казакъ. Ведъ, ето, какъ она, моя то, пройдетъ — усехъ въ жаръ броситъ. И старыхъ, и молодыхъ… А ужъ про бабье говорить не приходится: ежели отъ зависти не подавятся, такъ мужей поедомъ съедятъ… И што за ботинки! Хоть на столъ станови…
     Уложилъ ихъ въ сумы и едетъ домой. Едетъ и песенку себе курлычитъ. Потомъ улыбнется и начнетъ чего-то подмигивать, да плечомъ поводитъ. Усы закрутилъ и папаха у него святымъ духомъ держится — чисто приклеенная. На самомъ — что ни на есть — затылке…
     Случилось служивому проезжать станицу Голубинскую ивъ той станице заночевать. Остановился онъ въ одномъ курене. Сталъ раскладаться, — видитъ: молодайка по куреню ходитъ — вертится, боками поводитъ и глазишшами своими черными стреляетъ во все стороны. Сама изъ себя пригожая, да красивая такая. Косы у ей черныя, что ворона крыло, брови густыя, а ужъ губы-то, губы — кровь… Того и гляди, лопнутъ: нежныя такiя, кожица на нихъ тонкая, что папиросная бумага.
     Искусился казакъ. Помутилось у него въ голове.
     Досталъ онъ ботинки, сталъ ихъ въ поднятой руке поворачивать.
     — Ихъ — говоритъ — вотъ ботиночки! Жане везу… Вотъ ето такъ ботиночки…
     А самъ коситъ взглядомъ на молодуху.
     У той духъ занялся, какъ увидала она обновочку.
     Стала — ровно пришитая, глазъ не сводитъ.
     А казакъ, шельма, надавитъ ботинки, а те: ри-ипъ!
     Досталъ этотъ рипъ до женскаго сердца, ухватился за него и никуды не отпускаетъ…
     Моргнулъ ей казакъ, а она только голову наклонила…
     Пошелъ казакъ на дворъ… Передъ ночкой воздухомъ подышать… Кровь у него молодецкая бурлитъ, наружу просится, въ сердце толкается…
     Перелезъ черезъ тынъ и сталъ раздумывать:
     — А что же я жене то привезу?..
     И решилъ этихъ ботинокъ ни подъ какую цену не отдавать, а надуть какъ-нибудь молодуху…
     Сорвалъ у ней на огороде два качана капусты, завернулъ въ платокъ и вернулся въ курень. Положилъ ихъ подъ подушку. А когда пришла ночька, а съ ночькой, таясь, пробралась къ казаку казачка — провели они сладкое время…
     — А ботиночки иде? — спрашиваетъ она.
     — Ды у тебе жъ въ головахъ… отвечаетъ казакъ.
     Нажметъ казачка затылкомъ подушку, а капуста под ней: ри-ипъ!
     — Рипи — рипи, — приговариваетъ бабочка — сегодня въ головахъ, а завтра будешь на ногахъ рипеть…
     Поутру уехалъ казакъ дальше въ путь-дороженьку.
     Схватилась его казачка Голубинской станицы, а казака и следъ простылъ. Подняла подушку: узелокъ… азвязала она узелокъ, а въ немъ — два кочана капусты.
     И заплакала она горько, горько…
     Да что-жъ? Бабьи слезы — все одно, что вода.
 
     Станица Суворовская (Кобылянская).      «Пегая Кобыла».
     Суворовскую станицу дразнятъ такъ же, какъ и Нижне-Чирскую. Разница между ними та, что въ Суворовской, вместо осетра, вытащили изъ Дона пегую кобылу не для архiерея, а для Наказнаго Атамана. Наказный такъ разозлился на станицу Суворовскую, что тутъ же, на берегу Дона, раскричался, расплевался и приказалъ:
     — Впредь станице именоваться Кобылянской…
     И только в последнее уже время станица Кобылянская приняла старое свое названiе — Суворовская.
 
     Родимый Край. 1929. №4.

8 responses to “Прозвища станицъ Всевеликаго Войска Донского. Родимый край. №4. 1929 г.

  1. А есть ли у вас что нибудь про хутор Вислый Семикаракорского района?

  2. О прозвищах станиц материалы будут периодически выкладываться. Конкретно по хутору Вислый пока ничего сказать не могу.

  3. Если что и будет, то про станицу Семикоракорскую. «Пороки» были у станиц, а не у хуторов .

  4. Очень хотелось бы про Егорлыкскую прочесть! Её прозвище (если было)и за что так назвали!

    • По сообщению Е. Ермакова у станицы Егорлыцкой было прозвище — «Поп шибанул крестом по стрепету», (ж-л Родимый Край №55 1964 года). Это пересекается с прозвищем ст. Мечетинской, если верить Шумову, впрочем, может все же это и есть прозвище станицы Егорлыкской, поскольку о Мечетинской говорят «солдат на бабах землю пахал» или в разных вариациях, и тогда современные авторы что-то слегка напутали.

      • Благодарен за справку о Егорлыкской!!!
        А сам случай, как «Поп шибанул крестом по стрепету» не описывается нигде??? Такая информация — великая редкость!

        • Можно почитать Шумов «Донская станица в старину», есть у Зайдинера «Станица моя, Мечетинская» с сылкой на Шумова. Но последний пишет об этом прозвище как о прозвище станицы Мечетинской. Сюжет прост. Во время крестного хода по случаю засухи, батюшка- страстный охотник увидел порхнувших стрепетов и метнул в них кадило, не попал сорвал с груди крест и… В книге можно почитать. Отсюда прозвище «стрепятники».

  5. Браты,Здорово Живёте! Про Боковскую станицу может знает кто,как «дражнили»?

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s