ИНИЦИАЛЬНЫЕ ОБРЯДЫ КАК ЭЛЕМЕНТ ДУХОВНОЙ КУЛЬТУРЫ ДОНСКИХ КАЗАКОВ

Объективные трудности реконструкции древнейшего или средневекового инициального обряда у славян, хорошо известные как авторам капитальных трудов по истории славянской духовной культуры [1], так и исследователям данной черты славянского менталитета [2], связаны, помимо прочего, со скудостью сведений, относящихся к этому обряду, фрагментарностью. разрозненностью материала. В. Г. Балушок, собирая по крупицам сведения, относящиеся к инициациям или тому, что носит инициационный характер, обращается к молодежным объединениям украинцев («парубоцкие громады»), поляков, чехов, словаков, к обычаям, бытовавшим у городских ремесленников в Польше и на Украине, к объединениям нищих, обычаям запорожских казаков, к данным русских летописей, былин и других фольклорных источников. Включение в этот круг сведений о донских казаках существенно подкрепляет интересную реконструкцию инициальных обрядов, предложенную исследователем, поскольку наблюдаются многочисленные характерные схождений между социумами, им рассматриваемыми, и донскими казаками в данном отношении [3]. Более того, участие запорожских казаков в формировании субэтноса, каковым является донское казачество, а также военно-демократическая организация социума казаков Дона «рыцарской эпохи» XVI- XVII вв. уходящая корнями в традиции древнерусских дружинников, делают донских казаков прямыми преемниками бытовавших в древности обрядов инициации, раздвигая их рамки вo времени и пространстве.

Строго говоря, речь пойдет не о каком-то реликтовом обряде, чудом сохранившемся на Дону. а о том, что носит инициационный характер, выделяясь двумя признаками любой инициации — пороговостью и испытательностью. Классическая трехфазная структура инициации:
«1) выделение индивида из коллектива;
2) пограничный период;
3) реинкорпорация в коллектив» [4] — прослеживается здесь непоследовательно, хотя ее черты явственно обнаруживаются в материале; вовсе, как кажется, отсутствует лишь мотив оборотничества, «перерождения» в волка, что делает инициацию белее цивилизованной формой движения индивидуума внутри социума (хотя, может быть, все дело в недостаточной изученности самого обряда, и материала, к нему относящегося).
Следует учесть еще два существенных обстоятельства. Во-первых, в культуре донских казаков теснейшим образом переплетены этнические и сословные черты в особенности: зародившись как этнический обряд, инициации затем подверглись мощному воздействию сословной культуры, требовавшей подготовки закаленных, умелых, вымуштрованных воинов, что в конечном итоге и сформировало систему воспитания и испытания молодого поколения, в которой мы усматриваем прямое продолжение древних инициаций.
Во-вторых, инициальные обряды в своей исходной точке граничат с родильно-крестинным обрядом, переплетаясь с ним, являясь как бы его логическим продолжением, причем в народном сознании границы между тем и другим обрядами нередко оказываются размытыми:
«Новорожденному клали на зубок: стрелу, пулю, лук, ружье» [5]. Естественная связь между рождением ребенка и последующей инициацией на Дону своеобразно преломлялась в том смысле, что условия формирования донского казачества из вольных людей, устремившихся на незанятые просторы Дикого Поля и освободившихся как от житейских (в том числе и семейных) тягот, так и от традиций духовной культуры восточных славян, исключали первоначально оба обряда — и родильно-крестинный, и инициальный. Позже отсутствие у казаков-«рыцарей» родильно- крестинно-инициального обряда было истолковано самым нелепым образом: казаки якобы убивали всех родившихся младенцев, затем оставляли лишь мальчиков [6]. Существуют многочисленные свидетельства того, что казаки с радостью воспринимали рождение детей даже в нелегких условиях освоения Дона. Об этом убедительно писал в свое время Е.Н.Кательников: «Старуха по прозванию Карпушиха. бабка нынешнему Сергею Поскребалкину, жившая 95 лет и умершая до сего за 50 лет, была достата из России и находилась в стану третьею только женщиною. А 2-я была Чебачиха. Кто такая была первая женщина, неизвестно, с которою живший казак в особенной избе прижил сына. Сего младенца всею станицею нянчили, и весьма твердой памяти предание дошло до нас, что первый у него зубок все наперерыв с особливым восторгом и радостью смотрели» [7].
Материалом исследования послужили сведения. собранные донскими историками, краеведами. этнографами XVIII-XX вв. и записи бесед автора с казаками, сделанные во время лингвистических экспедиций по Дому в 1990 1994 гг.
Отметим сразу, что инициации на Дону растянуты по времени от рождения до ухода казака на действительную военную службу.
Младенческая инициация обычно описывается следующим образом: «Обряд этот, существующий еще и ныне, состоит в том, что дождавшись появления у сына первого зуба, отец, надев на него свою шашку, сажает его верхом на своего оседланного коня и в этот момент в первый раз подрезывает ему чуб» [8]. Существующие варианты указывают на смешение инициального и родильно-крестинного обрядов: «После 40 дней отец нацеплял мальчугану саблю, сажал его на коня, подстригал в кружок волосы и, возвращая матери, говорил: «Вот тебе казак!». Когда у младенца прорезались зубы, его везли в церковь, где служили молебен Иоанну Воину, чтобы из сына вырос храбрый казак» [9]. Или: «Новорожденному все друзья и знакомые отца приносили что-нибудь на зубок. Этот подарок непременно был военный: патрон пороха, стрела, лук, пуля, дед дарил и шашку или ружье. Дареные вещи развешивались по стене в той горнице, где лежала мать. Когда по истечении сорока дней мать с сыном возвращалась из церкви, ее встречал отец. Он брал сына на руки, надевал на него какую-нибудь саблю, сажал на лошадь, подстригал ножницами волосы в кружок и возвращал матери, поздравляя ее с казаком» [10]. Комната роженицы, 40 дней жизни младенца и посещение церкви — все эти элементы относятся к родильно-крестинному обряду (так, на сороковой день с роженицы снимался запрет на посещение церкви, для чего она брала специальную молитву, и т.д.). Если исключить эти черты другого обряда, то младенческая инициация приходится на конец первого года жизни ребенка, во всяком случае не ранее 6-7-месячного возраста, когда режутся первые зубы, вырастают новые, не утробные, волосы и ребенок уже может самостоятельно сидеть. В таком «очищенном» виде инициальный обряд представляет собой сумму древнейших мотивов славянской традиции: мотива волос, связывающих инициацию с культом Велеса-Волоса, и постриг, обрядовый характер которого в связи с тем же культом осознавали уже праславяне, мотив коня и опоясывания оружием, характерный для инициации древнерусских дружинников и особо значимый для донских казаков, принявших на себя охрану южных границ формирующегося государства Российского и осознававших себя на первых порах военными людьми no преимуществу. Одновременно эти же мотивы, как и смешение с родильно-крестинным обрядом, указывают на этнический характер инициации: каков образ жизни, таков и обряд.
Этим обрядом мальчика посвящали в казаки, признавали его принадлежность к сообщности вольных сынов Тихого Дона: «Воин по рождению и воспитанию, казак с детства приучался думать и чувствовать по-военному. Сын, внук и правнук служилого казака, он ребенком — уже был казаком» [11]. Одновременно этим обрядом младенец переводился в новое состояние: он покидал женскую половину дома и переходил в распоряжение мужчин-казаков [12]. Пороговость этой части инициации, как нам кажется, находит своеобразное отражение в лексике донских говоров. Очень выразительно отражает роль матери-родительницы, как она понималась в казачестве, одно из излюбленных обращений старых казачек к младшим по возрасту: «Утробный мой! Утробная моя!». В этом обращении — осознание своей роли как «вынашивающей в утробе», «выпускающей из утробы в жизнь человека, над судьбой которого она не властна» (не «сын», который рядом всю жизнь, а лишь «рожденный») [13]. Можно предположить, что первоначально такое обращение адресовалось лишь сыну, а потом распространилось вообще на детей независимо от их пола (хотя, конечно же, мать не была вольна и в судьбе дочери, но та вплоть до замужества обреталась все-таки на женской половине дома и находилась под опекой матери).
Более важным свидетельством пороговоcти младенческой инициации оказывается само название сына казака [14]. В качестве такового выступает однокоренное с этнонимом слово казачонок (мн. ч. казачата), реже казачок, у которого более употребительными были иные значения, как правило, коннотативного, оценочного характера. Важно здесь именно то, что известную семантическую оппозицию взрослый ребенок заполняют однокоренные слова, причем название детеныша образовано по типичнейшей общеславянской модели, трансформированной в форме единственного числа уже на сугубо русской основе. Отметим, что подобным же образом в русском языке образуются пары, указывающие на этническую принадлежность человека: татарин — татарчонок, разг. Хохол-хохленок, весьма искусственное калмык — калмычонок. Таких пар немного: нельзя, например, образовать пару грузин — грузенок (?). Для образования названий представителей одного и того же этноса по их принадлежности к определенной территории такая модель вообще невозможна (нельзя же сказать москвич — москвичонок (?), туляк — тулячонок (?)). Конечно, пара казак-казачонок может указывать на определенную этническую самобытность донских казаков, но и само слово казак не является этнонимом ни по происхождению, ни по бытованию в русском языке (нет возможности и необходимости развернутого доказательства справедливости этого тезиса, что сделано в другой работе [15], и для других субэтносов модель не реализуется (нет пар помор — поморенок (?) или чалдон — чалдонок (?)). Слово казачонок удостоверяет именно принадлежность ребенка данному сообществу в результате инициации (ниже см. другие факты, подтверждающие высказанное соображение), т.е. это слово инициального, а не этнонимического словаря.
Несмотря на прямое указание В.К.Быкадорова, младенческая инициация по той классической формуле, которую он приводит (см. выше), к концу XIX — началу XX века почти совершенно утрачивается [16], в чем мы видим еще одно, хотя и косвенное, доказательство этнического характера этой инициации. Никто из наших информаторов о таком проведении инициации не помнит, формулу обряда старики, охотно рассказывающие о былом, обычно воспринимают с удивлением и никак ее не комментируют, кроме отрицательного «не помню», «не знаю», «ни от кого не слыхал».
В сословной культуре младенческая инициация трансформируется в обряд посвящения в казаки, происходящий по времени гораздо позже этнического обряда. Посвящению в казаки придавалось большое значение. В обряде, как правило, участвовали официальные лица, упоминание о которых отсутствует в этнической традиции, и именно этот обряд сохранился в памяти современных информаторов. Он содержит некоторые мотивы младенческой инициации (посажение «на-конь»), но главный акцент делается на другом — на констатации принадлежности к военному сословию. Приведем его описание по рассказу казачки станицы Раздорской, бывшей некогда первой столицей Земли Войска Донского:
«Посвящение в казаки проходило лет в шесть. На майдане собирались на круг казаки. Мальчиков сажали на лошадей. Каждый из них должен был проехать на лошади по кругу. Кто не удержится в седле, того посвящали в казаки через год.
Для тех мальчиков, кто проехал по кругу и не упал с лошади, начиналось посвящение в казаки. Обряд этот проходил в торжественной обстановке на майдане. Здесь собиралась вся станица во главе с атаманом. Мальчики сидели на лошадях, одетые в казачью форму. Каждому из них атаман надевал ленту из красной материи с надписью: «казачок роду Астаховых…». Но перед тем как надеть ленту, мальчиков сажали на лошадей старшие казаки из их казачьего рода. После надевания ленты атаман важно всех обходил, поздравлял посвященных в казаки, приветствовал старых казаков-воинов» [17]. Обращает на себя внимание, что в этом варианте инициального обряда представлена и такая его черта, как испытательность, — кстати, связанная с ездой на коне, культ которого в этнической духовной культуре донских казаков носит ярко выраженный характер. Та же испытательность в этнической младенческой инициации носит скорее всего символический характер.
Подростковая инициация происходит в 13-15- летнем возрасте, не всегда четко обозначается в обычаях донских станиц и является завершением большого подготовительного периода, практически начинающегося для казачат в трехлетнем возрасте. Историки и этнографы Дона почти единодушны в определении приоритетов воспитания растущего поколения: с первых сознательных шагов мальчиков приучают к обращению с лошадью: «Трехлетки уже сами ездили по двору, а пятилетки бесстрашно скакали по улицам, стреляли из лука, играли в бабки, ходили войной» [18]; «Трехлетние казачата уже сами ездили верхом по двору, а пяти лет уже скакали, отводя лошадь в табун» [19]. Конь занимал особое место в жизни казака, он был непременным спутником казака на всех путях его жизни — и мирных, и немирных. От знания повадок лошадей, навыков обращения с ними подчас зависела сама жизнь казака. Конь был своеобразным посредником (медиатором) между казаком и Доном — т.е. родной землей, казаком и его матерью — т.е. родным домом, казаком и его женой и детьми — т.е. родной семьей; эта роль коня находит многочисленные отражения в песенном творчестве донских казаков. В Области Войска Донского сформировался настоящий культ коня, связанный не только с традициями древнерусских дружинников, но и с укладом жизни степных кочевников, у которых казаки переняли множество способов обращения с лошадью, которые и сами нередко становились казаками, поддерживая, укрепляя и развивая этот культ [20].Конь и казак в стороннем восприятии настолько неразрывно связаны друг с другом, что дали основания для известной метафоры о степных кентаврах. Само собой разумеется, что казаку стоило немалых трудов и больших временных затрат овладение искусством обращения с лошадью. Важно отметить, что эта сторона воспитания казаков определялась их этнической культурой: независимо oт будущих ролей, в том числе и военной, казак должен был быть «на ты» с лошадью, причем увлечение казачат лошадьми всячески поощрялось вплоть до того времени, когда лошади стали «всеобщим достоянием». О былом отношении к коню до сих пор вспоминают старые казаки, успевшие в своей жизни приобщиться к искусству обращения с верным другом и помощником. Это искусство приносило подлинную радость, в чем можно убедиться по рассказу, записанному автором в 1990 г. в станице Владимировской: «Дедушка, купи мне малинькава жырипка, касёнка». Правда, купил мне жырипка, прывёл касёнка. Как я рад был, кар- мил йиво, паил и у хурашки воду йиму насил. Выкармил, стал верхи ездить на нём. Начал йиво учить, шоб он прыгать начал. Сяду на ниво, дед мине уздечку зделал, стримина, падушычку. Я садюсь как казак. Эта гордасть казака. Праеду па кругу, па двару, ставлю адну скамейку, другуя скамейку и палку кладу: «Ну-ка, Борька, давай прыгай». Он стаить. Я сам прыгну — учу же. Но он мине панимал. «Ты будишь прыгать?». Ну, он же стаить, ну, будить. Завадю, он — раз! — пярипрыгнул. Я йиво как прыучил прыгать… «Дядя Жора, я пакажу, как он у мине прыгаить». «А как?» — «Ну, пагляди». Вот я разварачиваюсь; вулицы были такии шырокыи, и двери. Разварачиваю этава касёнка сваво, чирис стенки и на том краю. А он: «Ты када научил йиво так прыгать?». А сам сидю, апять заёжу: «Пагляди». — «А ну-ка, ишо давай. Дед, ты пагляди, как наш казак скачить». А я па бакам касёнка — он хвастом крутить. Так он и шол»[21]. Как видно, обучение заканчивалось показом приобретенных навыков в обращении с конем, что, на наш взгляд, носит инициальный характер (испытание как проверка новых достоинств).
Постепенно сфера воспитания мальчиков расширялась, в нее включались элементы следопытства, навыки обращения с оружием, рукопашного боя, преодоления водных преград и т.п. Отсутствие в историко-краеведческих работах географических отсылок свидетельствует о всеобщности подобной подготовки к подростковой инициации на Дону: «Мальчиком казак играл в айданчики на станичной улице, наметывая себе глаза, или, прыгая и бегая, гонял кубарь. Едва хватало у него силы, он уже брал пищаль и шел стрелять чутких дроф, или скакал по степи, загоняя сорвавшийся в метель табун. Он ползал на животе, подкрадываясь к зверю, он переплывал Дон, спасаясь от татар, он знал, что промах из ружья для него — часто смерть или плен. Он делал сам все то, чему теперь мы учим казака на случай войны, и учителем его была жестокая, смертельная опасность, а это учитель суровый!..»[22] Из приведенного описания явно следует, что и эта сторона воспитания казака определялась этнической культурой, порожденной суровыми условиями жизни [23], что так воспитывали казачат начиная с «рыцарской» эпохи (угроза татарского набега) и что этническая традиция впоследствии была полностью воспринята сословной культурой.
Финалом подростковой инициации можно считать «потешные сражения» между группами подростков станицы или хутора. Подробное описание этого испытания подростков мы находим в книге «Донцы»: «По временам все ребячье население Черкасска (ныне станица Старочеркасская. — Б.И.) выступало за город, где, разделившись на две партии, строили камышовые городки. В бумажных шапках и лядунках, с бумажными знаменами и хлопушками, верхом на палочках, противники сходились, высылали стрельцов или наездников-забияк и, нападая, сражались с таким азартом, что не жалели носов; рубились лубочными саблями, кололись камышовыми пиками, отбивали знамена, хватали пленных. Победители под музыку из дудок и гребней, с трещотками или тазами, возвращались торжественно в город; сзади, заливаясь слезами, понурив от стыда головы, шли пленные» [24].
Испытательность этого обряда очевидна. Пройда через «потешное» сражение, подросток затем полностью посвящал себя подготовке к службе в армии, что свидетельствует о пороговом характере обряда. Существуют также свидетельства очевидцев о том, что сражение групп подростков проходило под заинтересованным наблюдением бывалых казаков во главе с атаманом городка (позже — станицы или хутора), которые комментировали ход сражения, оценивали действия «воинов», а затем вместе с атаманом награждали победителей и утешали побежденных. Заключительная часть подростковой инициации постепенно стала элементом сословной культуры, сведя эту инициацию к испытанию качеств казака-воина.
Своеобразной тренировкой ловкости, выносливости, демонстрацией удальства были такие игры молодежи, как взятие снежного городка, кулачные бои, «кулачки» по-донскому большим знатоком и любителем которых был Ф.Д.Крюков [25] (по нашим наблюдениям, кулачки были более распространены в бывшем Усть-Медведицком и Хоперском округах, наиболее «чистых» в этническом отношении — население их формировалось преимущественно выходцами из внутренних губерний России).
Диалектный словарь своеобразно отразил эту наименее устойчивую и наиболее продолжительную часть инициаций донских казаков. Вероятно, названиями подростков, участвовавших в описанных испытаниях, могли быть слова и словосочетания куга, кужонок, куга зеленая. В своем прямом значении слово куга обозначает «камыш озерный, Sciipus lacustris», далее — «поплавки на сети» [26] и распространено в средне- и южнорусских говорах [27]. Из такого камыша делали плетенки для стен крепостей «потешных сражений» подростков. Переносное значение слов куга (хуга), кужонок и словосочетания куга зеленая — «о молодом, неопытном человеке» [28] появилось на основе обороны казачатами камышовых крепостей. Обращает на себя внимание тот факт, что слово кужонок образовано по той же модели, что и слово казачонок. То, что кугой, кугой зеленой называли призванных на действительную военную службу казаков, не меняет сути дела — здесь акцент делается не на возрасте, а на неумелости, неопытности, свойственной подросткам, еще не прошедшим испытаний следующей стадии инициации,
Юношеская инициация предназначалась для 17-19-летних парней, именуемых малолетками, что соответствует по значению современному слову допризывник. Два главных события определяют характер этой инициации: обучение в летних военных лагерях (оно могло повторяться) и публичное состязание молодых казаков. Исследователи отмечают обычность для Дона XIX — начала XX века и того, и другого, расходясь лишь в деталях. Обстановка летнего лагеря казаков-малолеток живо представлена в следующем описании: «Когда была введена перепись «малолетков», то все достигшие 19-летнего возраста собирались в заранее назначенном месте, на лучших конях и в полном вооружении. На ровном месте, возле речки, разбивался большой лагерь, где в продолжение месяца обучались малолетки воинскому делу под руководством стариков, в присутствии атамана. Одних учили на всем скаку стрелять; другие мчались во весь дух, стоя на седле и отмахиваясь саблей, третьи ухищрялись поднять с разостланной бурки монету или же плетку. Там выезжают поединщики; здесь толпа конных скачет к крутому берегу, .вдруг исчезает и снова появляется, но уже на другом берегу» [29]. Атмосферу публичного состязания передает автор «Картин былого Тихого Дона»: «Со многих станиц в одно место собираются казаки-малолетки на смотр. Что смотреть? — когда их никто ничему не учил. И вот начинались скачки, стрельба в цель, стрельба на всем скаку, рубка и фланкировка. Разгоревшись отвагою, целые станицы малолеток с полного разгона кидались в реку и плыли на ту сторону с лошадьми, амуницией и пиками. Они рассыпались лавою, скакали друг против друга, схватывались б объятья и боролись на коне» [30]. Итоги состязания подводил атаман: «Самым метким стрелкам, самым лихим наездникам атаман дарил нарядные уздечки, разукрашенные седла, оружие» [31].
Таким образом, юношеские инициации носят публичный и состязательный характер: юноши на глазах у собравшихся демонстрируют ловкость в обращении с оружием и лошадью, смелость, удальство и другие качества, приобретенные, помимо других обстоятельств, в специализированных летних военных лагерях для допризывников, в которых они были изолированы от остальной массы населения (кроме своих наставников), в том числе к от «непосвященных» (явный архаизм, типологически сходный с «мужскими домами» первобытности). Итоговое испытание должно было свидетельствовать о готовности юноши к переходу в иное, мужское, состояние (пороговость и испытательность — характернейшие признаки этой заключительной инициации, дожившей до революции и хорошо сохранившейся в памяти старшего поколения казаков). Обычное для этнических инициации физическое воздействие на испытуемых здесь сдвинуто по времени и отнесено к первому году военной службы, когда казаки-новобранцы в своих полках сталкиваются со старослужащими [32].
Безоговорочным признанием результативности этой инициации и, следовательно, перехода во взрослое состояние являлись призы, получаемые малолетками, но практически все участники смотра считались готовыми к прохождению действительной военной службы и вскорости отправлялись в свой полк служить полноправными казаками. Вся совокупность эпизодов, элементов и знаков свидетельствует о том, что юношеская инициация теснейшим образом связана с сословной культурой донского казачества. Эта культура регламентирует, упорядочивает, подвергает контролю то, что было присуще этнической культуре, что в последней развивалось хотя и стихийно, но вполне целесообразно и плодотворно.
Участники юношеской инициации на Дону назывались двумя словами. Одно не меняет своего значения с момента возникновения до утраты уже в XX веке: малолеток — «казак допризывного возраста, 17-19-летний юноша». Другое широко представлено в донских говорах с иным значением: годок — «ровесник» [33]. Мы полагаем, что имплицитно в этом слове представлена сема «тот, с кем вместе проходил последнюю инициацию», инициируемые одного года. Интересно, что так на Дону зовут друг друга только ровесники-мужчины, женщина свою ровесницу этим словом назвать не может.
Таким образом, реконструкция донского словаря инициального обряда выявляет компактную группу лексем: казачонок, казачок — куга, кужонок — малолеток — годок. Большинство из этих лексем образовано по одной и той ясе словообразовательной модели: имя существительное+суффикс -ок (-онак), в котором -онок, являясь суффиксом названий детенышей, с одной стороны, производен от суффикса -ок, с другой — оказывает на него семантическое давление, уводя из круга коннотативных аффиксов в группу аффиксов nomina agentis. Практически все слова в современном говоре, если они сохранились, имеют устойчивую семантику, лишь косвенно связанную с интересующей нас темой (общие семы здесь — ‘человек’, ‘возраст’). Поэтому предложенная семантическая реконструкция нуждается в дополнительном обосновании, но при этом представляется нам определенно перспективной.
Рассмотренные выше фрагменты, имеющие характер инициального обряда, относилась к тем, кто рождался в казачьей семье, был потомком казака, продолжателем казачьего рода. Никакой инициации не требовалось к пришлым на Дон в эпоху формирования субэтноса: на кругу проверялась их вера (православие) и верность (России, белому царю), что оказывалось достаточным для принятия пришельца в общину. В Области Войска Донского порядок был уже иным, и принятие иногороднего в казаки было связано на официальном уровне, т.е. в недрах сословия, с рядом чиновничье-бюро- кратических процедур: подачей прошения на станичный круг или сход, рассмотрение его в различных по рангу канцеляриях, утверждение окружным или войсковым атаманом. Лишь на первом этапе проявляются черты инициального обряда: решение круга определялось результатом испытания. Судя по имеющемуся довольно скудному материалу, испытания эти были двоякого рода. В казаки могли принять за личное удальство, явленное общине: мастерское владение конем, оружием, победа в скачках, рубке лозы и т.п. [34]. С другой стороны, пропуском в казачье сословие могла стать услуга, оказанная неофитом общине. В станице Владимировской женщина средних лет в ответ на расспросы автора по данной теме заметила: «Я казачка за воз соли». Оказалось, ее деда приняли в казаки после того, как он привез в станицу с Манычских соляных озер воз соли: таковым было инициальное испытание, назначенное ему станичным сходом.
Таким образом, этнолингвистические данные свидетельствуют о том, что донское казачество в течение своей 400-летней истории сформировало совокупность обрядов, имеющих отчетливо выраженный инициальный характер. Одни их элементы продолжали праславянскую или древнерусскую традицию, другие являлись новообразованиями, возникшими в специфических условиях жизни, причем не без влияния соседей- кочевников. Пребывание казачонком, кужонком, малолетком, годком воспитывало в жителе Дона черты ярко выраженного индивидуалиста, максимально проявляющего свои возможности лишь в качестве члена своей общины (так ведут себя, например, Кондратий Булавин, с одной стороны, и Григорий Мелехов — с другой). Надеемся, что новые разыскания в области духовной культуры донского казачества подтвердят высказанную здесь гипотезу об инициальных обрядах на Дону.

Б.Н.Проценко

Примечания
1. См.: Нидерле Л. Быт и культура древних славян. Прага, 1924. С. 22. В свете предпринимаемого исследования нелишне напомнить об архетипах славянских обрядов приема в семью и инициации, представленных Л.Нидерле. Первый состоит в том, что «ребенка брали на руки, клали на землю, или на порог, или же на очаг, затем поднимали, обносили вокруг избы и целовали. При этом приносили подарки — зерно, тмин, соль, позже — деньги, и кумовья играли важную роль, что во многих местах сохранилось и до сих пор» (с.22), При втором «отец, родственник либо дорогой гость выстригал у мальчика клок волос. Это была первая стрижка до сих не тронутых ножницами волос, причем тот, кто стриг, становился родственным и близким мальчику… Возраст был различен: у русских 2-3 года, в Польше он совершался семи лет; а у сербов, в некоторых местностях, он еще и поныне выполняется после года и даже раньше» (с.24).
2. См.: Балушок В.Г. Инициации древних славян (Попытка реконструкции) //Этнографическое обозрение. J993. N4. С.57-66; Инициации древнерусских дружинников //Этнографическое обозрение 1995. N1. С.35-45.
3. Заметим, что иногда тот или иной эпизод, относящийся к инициациям славян, у донских казаков имеет иную семантику, что красноречиво указывает на устойчивые древние связи между разными частями славянской ойкумены и общность их духовной культуры. Так, В.Г.Балушок считает элементом инициации ритуальную порку мальчиков в некоторых местностях Украины: «Причем били на меже в поле, что подчеркивало пограничность состояния проходящего обряда» (Балушок В.Г. Инициации древних славян…, с.58). На Дону такую же порку мальчиков на меже производили при определении границ станичных или хуторских юртов: «Казак (Малоделъской станицы. — Б. П.) Степан Архипов передал сохранившееся предание, что в прежнее время, когда станичные юрты не были еще размежеваны, выводили из соседних станиц по нескольку мальчиков на грани и потом секли их, чтобы они свою грань помнили до старости» (Сулин Ив. Краткая история донских станиц //Донские епархиальные ведомости. 1894. N11. C.418). Такой же обычай существовал и в станице Казанской (см.: Тимошенков И. Общественный быт и народные обычаи ст. Казанской //Труды Областного войска Донского статистического комитета. Новочеркасск. Выи.2. 1874. С. 145). Выветриваясь, деградируя, инициации оставляли память о себе иногда и таким образом.
4. Балушок В.Г. Инициации древних славян. С.57.
5. Донцы /Сост. К.К.Абаза. СПб., 1889. С.24.
6. «По преданиям, сначала казаки топили родившихся младенцев, затем отменили этот обычай сначала только для мальчиков, а затем постановлением общего круга и для девочек» (Ригельман А. История, или повествование, о донских казаках. М,, 1846. С.9).
7. Котельников Е.И. Исторические сведения В.Д. Верхне-Курмоярской станицы. Новочеркасск, 1896. С.7. Эти сведения конца XVIII в. спустя более чем столетие как заслуживающие доверия и отражающие действительную картину жизни воспроизводят «Картины былого Тихого Дона» (СПб., 1904. 4.1. Репринт, изд.: Ростов и/Д, 1992. С.88).
8. Быкадаров В К. Былое Дона. СПб.. 1907. С.49.
9. Донцы. С.24.
10. Картины былого Тихого Дона. Ч. 2, С.63.
11. Там же.С.231.
12. Ср. излишне эмоциональное и сдвинутое во времени, но по сути верное замечание этнографа: «С этого времени мать уже не видала сына. Ей доставались одни страхи за его жизнь, одна боязнь, что он расшибется. «Болезненький ты мой», — жалостливо причитает казачка-мать над сыном, а он стоит и глаза его дышат отвагою, и жажда подвигов в его душе, и сердце колотится удалью» (Картины былого Тихого Дона. 4.2. С.64).
13. Не ту же роль матери Остапа и Андрия отобразил Н.В.Гоголъ в «Тарасс Бульбс»?
14. «Казак рождался воином. В семье его не называли мальчиком, а казаком, казачьим сыном» (Картины былого Тихого Дона. ЧЛ. С.63) — это по существу верно, хотя и неполно с лингвистической точки зрения.
15. См.: Сердюкова Е.В-. Проценко Б.Н. Этническое самосознание в языковых фактах: к проблеме этнического самоопределения донских казаков //Духовная культура: проблемы к тенденции развития. Тезисы докладов: Лингвистическое изучение материальной и духовной культуры. Сыктывкар, 1994. С. 18-20.
16. Ср. у М.А.Шолохова в «Тихом Доне»: Пантелей Проко- фьевич Мелехов, гордясь подвигами Григория, вспоминает, как сын вцепился ручонками в гриву коня, когда отец первый раз посадил его в седло.
17. Орфографическая запись сделана в 1993 г. студенткой филфака РГУ Е.Ляшенко, которой выражаю искреннюю благодарность за сообщение.
18. Донцы. С.24.
19. Картины былого Тихого Дона. 4.2. С.64. О том же сообщал в 1847 г. из станицы Цимлянской есаул Жиров: «…ребенок 5-6 лет сам верхом гоняет волов к водопою или иа баз; он же (2-ти лет смело и бойко обгоняет сверстников на скачке: — поэтому неудивительно, что тот ребенок ко времени сго присяги управляет конем в поле и баркасом на воде, как искусный наездник и опытный пловец» (ГАРО. Ф.353. Оп.1. Д.59. Л.7).
20. Культ коня на Дону требует особого изучения, и не только на материале фольклора. Наши наблюдения позволяют высказать предположение, что культ коня в духовной культуре донского казачества вообще является восточным по происхождению.
21. Шумилин A.M., 1914 г.р.. уроженец станицы Владимировской Красносулинского района Ростовской области. Его дед переселился сюда из верхнедонской станицы Шумилинской. Орфографическая запись передает особенности диалектного произношения информатора, причем буква «г» обозначает фрикативное произношение заднеязычного звонкого согласного; жеребок, косёнок ~ ‘жеребенок’, а стенками на Дону называют изгороди из дикого камня- плитняка.
22. Картины былого Тихого Дона. 4.1. С.96-97. В период устоявшегося быта, полного обустройства станиц и хуторов среди подростков широко распространился обычай совершать набеги на сады, виноградники и огороды односельчан, что напоминает подобное же «молодечество» украинских «парубцких громад», о чем пишет В.Г.Балушок, трактуя эта действия как проявления инициации (мотив оборотничества). Донской особенностью а данном случае является то, что в таких набегах нередко участвовали и девочки, для которых подобная «инициация» явно неактуальна и избыточна (вообще надо отметить, что женские инициации донских казачек еще ждут своего исследователя).
23. Разумеется, все мальчишки любят играть «в войну», «в разведчиков-следопытов», но отличие в данном случае состоит в том, что война, разведка, поиск на Дону в XVI- XVII вв. были отнюдь не забавой, а едва ли не повседневной реальностью, воевали не за тридевять земель, а на укреплениях родных станиц, на пороге отчего дома, и воевали отсутствием мужчин, ушедших в регулярную армию или в поход «за зипунами», старики да казачки, да казачата, — в этой связи достаточно вспомнить Азовское синение донских казаков XVII в. и участие казачек в обороне Азова.
24. Донцы. С.24.
25. См. описание кулачек в рассказах «Зыбь», «Казачка» и др.
26. Словарь русских донских говоров. В 3 т. Ростов а’Д. 1976.Т.2. С.96.
27. Далъ В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. 4-е изд. СПб.-М., 1914. Т.2.Спб.541.
28. Словарь русских донских говоров. 2-е изд. Ростов к/Д. 1991. T.I. С.262. (А.В.Миртов пишет о том, что словом кужонок «в насмешку называют в полках вновь прибывших молодых казаков». —Там же. С.263). Стоит вновь обратиться к роману М.А.Шолохова «Тихий Дон», чтобы убедиться, что названные слова относились к казакам того возраста, когда в обычной обстановке они проходили испытание подростковой инициации: «Молодые, лет по шестнадцати- семнадцати парнишки, только что призванные в повстанческие отряды, шагают по теплому песку, скинув сапоги и чири- чонки. Им неведомо отчего радостно, промеж них и веселый разговоришко вспыхнет, и песню затянут ломающимися, несозревшими голосами. Им война — в новинку, вроде ребячьей игры (! — Б. П.). Они в первые дни и к посвисту пуль прислушиваются, подымая голову от сырого бугорка земли, прикрывающего окопчик. «Куга зеленая!» — пренебрежительно зовут их фронтовые казаки, обучая на практике, как рыть окопы, как стрелять, как носить на походе служивское имущество, как выбрать прикрытие получше, и даже мастерству выпаривать на огне вшей и обворачивать ноги портянками так, чтобы нога устали не слышала и «гуляла» в обувке, учат несмысленный молодняк И до тех пор «кужонок» смотрит на окружающий его мир войны изумленным, птичьим взглядом, до тех пор подымает голову и высматривает из окопчика, сгорая от любопытства, пытаясь рассмотреть «‘красных», пока не щелкнет его красноармейская пуля» (М.А.Шолохов. Тихий Дон. М., 1980. Т З С.291). «Кужонком» называет Григория Мелехова и Степан Астахов, имея в виду его подростковый возраст.
29. Донны. С.24.
30. Картины былого Тихого Дона. 4.2. С.64.
31. Донцы. С. 25.
32. Ср. в «Тихом Доне» М.А.Шолохова: «Крючков был «старый» казак, то есть дослуживавший последний год действительной, и по неписаным законам полка имел право, как и всякий «старый» казак, гонять молодых, вымуштровывать, за всякую пустяковину ввалить пряжек. Было установлено так: провинившемуся казаку призыва 1913 года — тринадцать пряжек, 1914 года — четырнадцать. Вахмистры и офицеры поощряли такой порядок, считая, что этим внедряется а казака понятие о почитании старших не только по чину, но и по возрасту» (Т 1. С.292-293).
33. Словарь русских донских говоров. 2-е изд Т. I. С. 111.
34. Подобный случаи описывает Дм. Петров (Бирюк) в «Сказании о казаках»: Петр Ильин был принят в казаки, став победителем станичных конных состязаний.
20 июня 1995 г.
Известия ВУЗ Северо-Кавказский регион. Общественные науки. 1996.№1.

One response to “ИНИЦИАЛЬНЫЕ ОБРЯДЫ КАК ЭЛЕМЕНТ ДУХОВНОЙ КУЛЬТУРЫ ДОНСКИХ КАЗАКОВ

  1. Уведомление: Вопросы и задания к квалификационному зачету. |·

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s