Экзистенция агона: борьба между жизнью и смертью

Под экзистенциальными аспектами агона мы будем понимать комплекс пережив-ний, чувствований, мыслей, оценивающих определенный момент бытия как агон. Здесь можно говорить о некоторых агональных экзистенциалиях, способах человеческого существования. Экзистенциальные переживания обнаруживаются в каждом структурном звене, в каждом признаке агона, который возник как некое пространство борьбы, противостояния, столкновения сил. В центре этого противоборства и находится человек.

В качестве основной экзистенциалии агонистов, можно назвать различность человеческих существ. Различность, как принцип разобщения проявляется во всем, начиная с различия полов на женский и мужской, вплоть до оппозиции «друг-враг». Г. Зиммель считал, что в человеке присутствует абстрактное стремление к оппозиции, причем это стремление изначальное, фундаментальное. «Личность, даже и не подвергаясь нападению, лишь реагируя на самовыражения других, не способна утверждать себя иначе, как через оппозицию, что первый инстинкт, при помощи которого она себя утверждает, есть отрицание другого» (1, с. 50). Различность, по мысли Х. Хофмайстера, есть та власть, которая во всех человеческих отношениях действует как сила противоборства. Она способна ожесточить до вражды, и перерасти в военное столкновение, но она также в состоянии развить и другую свою сторону, сторону гармонии, и в качестве таковой обрести действительность, воплотившись в наивысшую форму гармонии, в эрос (2, с. 61).

Гомер

Любовь и вражда — две стороны агона, который будучи схваткой различного, исполнен страстью враждующих влюбленных и любящих врагов. Агон сочетает в себе схватку Ареса и объятия Афродиты, в самой схватке Эрида и Эрос слиты воедино. Гомер в «Илиаде» в Эриде видит наипервейшую власть, которая способна достичь в своей страстности небес и заполонить собой весь мир, а где она совсем разойдется, там разразится война между народами и армиями.
Гомер постигает раздор как одержимость, которая овладевает так же, как движимый гармонией эрос, и там, где дух раздора проникает в людей, они дают увлечь себя, производя действия, которые они не могут ни объяснить себе, ни постичь. Агон придает гармонию различимому; не видя, не различая, забывшись в страсти, одержим то ненавистью, то любовью, человек существует в агоне. Агон, как то, что позволяет упразднить разность и различие, служит божественным истоком нашего поведения. Агон в эросе, вражде, игре образует картину рождения и разрушения, и вечного спора.

М. Хайдеггер 1889 - 1976

Страх и Ужас сопровождают Распрю. Здесь нет и намека на метафору, ведь борьба буквально бросает человеку вызов страхом и ужасом. М. Хайдеггер в корне отличает страх и ужас, полагая, что мы боимся всегда того или другого конкретного сущего, которое нам в том или ином определенном отношении угрожает. Страх перед чем-то касается всегда тоже каких-то определенных вещей. Поскольку боязни и страху присуща эта очерченность причины и предмета, боязливый и робкий прочно связаны вещами, среди которых находятся. В стремлении спастись от чего-то – от этого вот – они теряются и в отно-шении остального, т.е. в целом теряют голову.
При ужасе для такой сумятицы уже нет места. Чаще всего, как раз наоборот, ужасу присущ какой-то оцепенелый покой. Хоть ужас это всегда ужас перед чем-то, но не перед этой вот конкретной вещью. Ужас перед чем-то есть всегда ужас от чего-то, но не от этой вот определенной угрозы. И неопределенность того, перед чем и от чего берет нас ужас, есть не просто недостаток определенности, а принципиальная невозможность что бы то ни было определить… Ужасом приоткрывается Ничто… Жутко делается… в принципе не «тебе» и «мне», а «человеку». Только наше чистое присутствие в потрясении этого провала, когда ему уже не на что опереться, все еще тут»(3, с. 21). Хайдеггеровское Ничто, как несущее, ничтожение (ни уничтожение сущего, ни итог какого-то отрицания), отталки-вающее отсылание к ускользающему сущему в целом, которое приоткрывает это сущее в его полной, до того скрытой странности как нечто совершенно Другое – в противовес Ничто. Существо исходно ничтожащего Ничто и заключается в этом: оно впервые ставит наше бытие перед сущим как таковым. Значит ли это, что агонист сталкивается в агоне с Ничто? И с сущим, как таковым? Конечно, если где-то поблизости маячит, выражаясь словами Э. Юнгера, «душегуб с красной спиной, который нанизывает свою добычу на колючки шиповника», то сущее обретает смысл как таковое, но ведь «morituri te salutant», то есть агонист знает, что идет на смерть, а с нею или Ничто или «Царство Небесное». То что философским языком Хайдеггера можно передать как выдвинутость нашего бытия в Ничто на почве потаенного ужаса есть перешагивание за сущее в целом: трансценденция. Но мы, говоря об агонистах, никогда не используем слова ужас, даже о страхе мы говорим как о том что преодолено. Но страх-то возникает перед конкретным визави, а ужас потаен в сердце, весь ужас перед возможностью убить другого, нарушить тот, пошатнувшийся инстинкт внутривидового самосохранения, который выражен «золотым правилом нравственности».

Эрнст Юнгер 1895-1998

У Э. Юнгера в «Стальных грозах», есть описание ночной разведки, когда человека «охватывает дрожь под воздействием двух мощных чувств: растущего азарта охотника и страха его жертвы. Весь мир заполнен тобой, опустошенным темным ощущением ужаса, нависшего над пустынной местностью» (4). То, что М. Хайдеггер передает языком метафизики, Э. Юнгер сообщает бесстрастным языком участника. Но вот смущает эти «азарт охотника и страх его жертвы». Но события еще ничего не говорят о схватке, она только готовится, следовательно, эта дрожь сродни «предстартовому волнению», платоновскому страху, как ожиданию беды, и его преодоление называется мужеством, как стойкость души перед лицом страха и опасности, как сила, укрепляющая в доблести.
Мужеству всегда сопутствует храбрость. Храбрость есть высшее исполнение долга, доведенное до полного самопожертвования. П.Н. Краснов отмечал, что храбрость не уничтожает чувство страха, но она овладевает им. Как трусость, так и храбрость бывают разнообразны и многогранны. Бывает храбрость разумная и храбрость безумная. Храбрость экстаза атаки, боя, влечения, пьяная храбрость, и храбрость, основанная на точном расчете и напряжении всех умственных и физических сил. Бывает храбрость отчаяния, храбрость вызванная страхом смерти или ранения, или страхом испытать позор неисполненного долга (5, с. 74.).

Возможно, что страх и храбрость разделены дихотомией жизни и смерти, тела и духа. Человек, лелеющий свое тело, заботится о себе, кажется, что именно там, в агоне, на войне, должна проявляться вещность человека. Тело должно выйти на первый план, посмотрите, как изображен облик воина на Западе (атлетическое, даже «культуристическое» тело, со всевозможными тату, устрашающими раскрасками). Но неожиданно обнаружива-ем откровения участника Второй мировой войны: «Мы так много занимаемся своим телом! Так старательно одеваем его, моем, холим, бреем, поим и кормим. Мы отождествляем себя с этим домашним животным. Водим к портному, к врачу, к хирургу. Страдаем вместе с ним. Плачем вместе с ним. Любим вместе с ним. О нем мы говорим: «Это я». И вдруг вся эта иллюзия рушится. Тело мы не ставим ни в грош! Низводим его до уровня прислуги. Стоит только вспыхнуть гневу, запылать любви, проснуться ненависти, и эта пресловутая солидарность дает трещину. И смысл твоего существования становится вдруг ослепительно ясен. Смысл его – это твой долг, твоя ненависть, твоя любовь, твоя верность, твое изобретение… Человек перестал интересоваться собой. Ему важно лишь то, к чему он причастен. Умирая, он не исчезает, а сливается с этим. Он не теряет, а находит себя» (6, с. 284–285.).

Ужасы Второй мировой войны. Европа 1945г.

Последствия атомной бомбардировки. Нагасаки 1945г.

То есть тело в тот момент, когда смерть обозначает свое присутствие, когда эмоции захлестывают рациональность, перестает существовать.
Наличие в агоне любви или эроса кажется парадоксальным. Любовь, как стремление людей друг к другу, преодолевает разъединенность людей, она предлагает человеку различные испытания, которые могут сказать о его достоинстве. В этих испытаниях чело-век должен продемонстрировать свое искусство владения силой. Победителю прощается все. Эрос ведет к агону, эрос дает силу в агоне, эрос забирает у человека жизнь в агоне. Практически здесь мы обнаруживаем известное противопоставление Эроса и Танатоса, любви и смерти.
Вражда ставит различение выше устранения этого различения, вражда тем самым только и делает возможным гармонию и эрос, как связь различных самостоятельных единичностей. Вражда ведет к раздору, здесь две враждующие силы, воспитанные в рамках собственных канонов, вступают в схватку, будь то борьба или война. Схватка ведется во имя чего-то, это что-то, будучи до схватки аморфным, расплывчатым, резко вырисовывается, оформляется. Тогда действия человека обретают внутреннюю силу, у него образуются ценности, за которые он готов умереть, в этом проявляется его доблесть. Истинный агон можно уподобить плавильному тиглю, в котором смыслы превращаются в ценности.
Агональное поведение сопровождается экстатическим состоянием. Насколько полно человек погружен в страсть сопутствующую Раздору и Эросу? В отличие от аффектов, которые И. Кант сравнивает с «водой прорывающей плотину», страсть он описывает как «реку, все глубже прокапывающую свое русло». Кант говорит, что ее не сравнить с опьянением аффекта, поскольку страсть, «как бы сильна она ни была, не спешит и обнаруживает рассудительность в способе достижения своей цели» (7, с. 328.). Даже он, который называет страсть безумием, не отрицает присущего ей момента продумывания и высчитывания. Какая бы страсть ни владела человеком, ее можно распознать и выявить, памятуя о той свободной самодеятельности, которая, говоря словами Канта, должна «иметь возможность сопровождать все мои представления». Принято считать, что такое «должно иметь возможность сопровождать» тонет в страсти борьбы, подобной эросу: будучи захвачен страстью, я на самом деле уже не могу быть ничем сопровождаем. Однако, по мнению Х. Хофмайстера, наша принципиальная сознательность и способность к рефлексии не подвластны тем силам, которые нас увлекают, поскольку в страсти, в отличие от аффекта, «всякое фактическое вовне-себя-бытие человека» соразмено «его возможному у-себя-бытию», т.е. свободе (2, с.64).

В агоне страсть сродни одержимости, которая достигается как прозрение некой тайны, как приобщение к этой тайне, глубину которой скрывает от нас смерть. Смерть, как естественная негация сознания, негация без самостоятельности, негация, которая ос-тается без требуемого значения признавания (8, с. 115). Смерть возвращает нас к гегелевской абстрактной негации, не негации сознания, которое снимает так, что сохраняет и удерживает снятое и тем самым переживает его снимаемость. Смерть явлена перед лицом агониста, будь это война, состязание в удали или ритуальное сражение ряженных. В войне, свобода убивать или быть убитому ставит важнейшие вопросы человеческого бытия. Как преодолеть то экзистенциальное различие, где Другой, стал не просто Чужим, а превратился во Врага? Примириться с ним, значит признать его власть, его силу, отказаться от ценностей своей идентичности, т.е. от основы своего бытия. В этом плане в своей «Феноменологии духа» Г. Гегель представляет раздор в его онтологическом значении для человеческого сознания. Конфронтационные отношения людей, совершающих определенные поступки, он описывает как борьбу, а точнее как борьбу самоутверждения. Речь здесь идет о том, что в борьбе, две таких противостоящих друг другу фигуры создают некое единство. Как по возможности такого единства, так и по его фактичности это борьба за жизнь против смерти. Отношение обоих самосознаний, следовательно, определено таким образом, что они подтверждают самих себя и друг друга в борьбе не на жизнь, а на смерть (8, с. 101).
Однако победа одной из противоборствующих сторон – это еще не конец вражды и тем более не мир, ибо хотя победитель и становится господином, таковым не остается. Его победа только делает очевидной его зависимость, зависимость от раба. Ни одна борьба, даже если таковую должно вести, не может ничего разрешить, поскольку нельзя устранить границу, то есть различность, и чем резче выделяется эта граница, тем отчетливее она изобличает подневольность победителя, демонстрируя тем самым ограниченность и не свободу господина.
Впрочем, прежде чем одна сила стала господином, а другая рабом, между ними была схватка, была основа, выражающаяся в памяти поколений, и дающая ответ на вопрос: «для чего, зачем, почему?», вопрос «как» вторичен, хотя в этом «как» заключен опыт предыдущих поколений, он содержит канонизированную силу. И если схватка сопровождаемая страстью, различает с ясной и четкой позицией своих и чужих, то обоюдное пролитие крови, как мифологическое испитие круговой чаши, приводит к тому, что чужой, полностью отрицаемый в своем бытие, становится своим, что в русской эпической литературе неожиданно именуется понятием «сват», а сама битва метафорически сравнивается со свадебным пиром. То есть, агонисты в схватке, ни один не является, ни господином, ни рабом.
Ж. Делез рассматривая диалектическое между господином и рабом, заметил, что сила исчерпанная, уже не способная утвердить свое различие, более не действующая, но лишь реагирующая на господствующие над ней силы – только такая сила и выдвигает на первый план в своем отношении к другой силе негативный элемент; она отрицает все, чем не является сама, и превращает такое отрицание в собственную сущность и в принцип своего существования (9, с 48–49.). У Ф. Ницше, такая диалектика предстает как спекуляция черни, как рабский образ мысли. Но это уже не агон, это мораль отказавшихся от агона, как прямого столкновения, от схватки, как сакрального бытия, и лелеющих себя местью.

В 74-73 до н. э. Спартак и около 70 его последователей подняли восстание.

Раб, предпочитающий смерть жизни, перед господином ставит неразрешимую задачу, ведь ни раб не становится рабом, ни господин – господином. Возможно, что подлинное несчастье человека в том и заключается, что он способен мыслить лишь с помо-щью различений: человек постигает свою жизнь не иначе, как движение различных сил. Сила – это не просто что-то происходящее в жизни, а основной закон самой жизни. Ведь жизнь это и есть сила. В противоборстве сил проявляется раздвоенность человека. В одном случае, как верно говорит Х. Хофмайстер, человек пытается убежать от жизни, отвергая тот факт, что господин хочет быть лишь «для себя». В другом случае он считает себя рабом на службе у жизни и закабаляется ею. Оба, господин и раб, избегают друг друга различными способами. Раб становится рабом, потому что он предпочел жизнь свободе. Он подчиняется из страха перед смертью, как абсолютным господином, которому вообще подвластна всякая конечная жизнь (2, с. 68).
Вблизи смерти изменяется событийная ткань. Обычные причинно-следственные отношения искажаются, событиями управляет не теория вероятностей, а судьба. Смерть начинает говорить языком событий. Перевод с этого языка на обычный человеческий язык, затруднен, но адресат, как правило, понимает, что хочет сказать ему смерть, отклонив движение пули, разместив между разрывом гранаты и бойцом нелепую каменную колонну, или расколов пулю в стволе стреляющего в него снайпера. Измененное сознание порождает измененное поведение. Измененное поведение служит как бы вопросом, о чем часто не подозревает вопрошающий. И тогда смерть дает на него ответ, излагая его словами, составленными из невероятных совпадений, ставшими знаками и символами.
Смерть как визави, как коварный игрок, представленная в фильме П. Бергмана «Седьмая печать» сродни европейским средневековым представлениям о танце смерти. На «Мастерских гравюрах» А. Дюрера Смерть сопровождает рыцаря в его походе. Агон предоставляет человеку возможность заглянуть (или взглянуть) смерти в глаза, даже понести на теле ее знак – рану, шрам, зарубку на память, как то, что украшает и приобщает к миру иного.

Седьмая печать - И.Бергман 1957г.

Смерть как явление человеческой экзистенции, которому можно и нужно противостоять и противиться, обнаруживает себя в средневековой культуре Европы, и чем больше агональный характер европейской цивилизации переходил из русла Ареса в русло Гермеса, чем больше рационализировалась сама культура, технологизировалась война, тем больше человек удалялся от культуры смерти и приближался к культу смерти.

Высокотехнологичное оружие

Агон образует точку напряжения, в которой можно наблюдать интенсивное волнение, связанное с жестоким разрушением и созиданием. Однако когда свет сознания достигает самого странного и загадочного в человеческом существовании, этот простой факт становится необычайно сложным. Ж. Батай проводя параллель между «людьми военной смерти» и «людьми религиозной смерти», или жертвоприношения, указывает, что между ними, несомненно, существуют многочисленные связи, но направление их действий остается различным, и поэтому возможность конфликта сохраняется всегда. Когда воин действительно хоронит смерть в тщеславном шуме сражений, священник трепещет перед её очарованием и живет в трагической тревоге до тех пор, пока не воздвигнет перед собой её образ, окровавленный, но, в то же время, наделенный сиянием и требующий священного молчания. Для того, кто сражается, встреча со смертью является, между прочим, простой случайностью, тогда как для совершающего жертвоприношение она фатально необходима, так как он каждый раз уклоняется от неё благодаря жертве (10, с. 142–143.).

Жорж Батай 1897-1962

Это важное замечание следует учитывать еще и как разницу между солдатом и воином. Если первый преодолевает ее, заглушая её присутствие «воинственным маршем», то второй действительно находится в состоянии религиозной, сакральной, одержимости. Костры жертвоприношений, а не зверства войны способствовали появлению таких парадоксальных существ, как люди, растущие на ужасах, которые их пленяют и над которыми они сохраняют власть. Ж. Батай, обращая внимание на жертвоприношение, которое якобы сопровождает христианского священника, почему-то проходит мимо самопожертвования. Идущий на смерть, сам готов умереть, он не солдат, для которого идея самопожертвования во имя семьи, родины, приходит извне, в качестве механизма воздействия, для воина смерть не случайна, она фатальна, как попустительство Бога, за грехи, но и смерть врага является индульгенцией в царство Божие. Война жертвенная жатва Бога.
Этимология слова «война» первоначально соотносилось со способом добывания пищи первобытным человеком и потреблением этой пищи, семантическое поле включало такие значения, как «желать, стремиться, достигать, получать, побеждать, наслаждаться, есть, питаться, любить». Также слово «война» может соотноситься со значением «святое дело», «то, что священно», «жертвенное животное». Этимология слова дает нам возможность ощутить воплощение и агона-борьбы и агона-спора и агона-эроса. В первом случае агон явлен в противостоянии, взаимной обусловленности двух сил, в размежевании творится мир, здесь агон изначален, так как дает возможность самим борющимся произойти из своего истока. При столкновении с чужим, со смертью, с «ничто» рождается бытие, как бытие бытия. Сила, направляемая человеческой волей, воплощение этой воли, возможна, если есть контрсила, возникающее препятствие преодолевается путем уничтожения, сила осиливающая силу переходит грань борьбы-схватки и превращается в насилие, которое творится над поверженным врагом, или над обессилившим и слабым противником. В таком случае сила преодолевшая сопротивление, сломившая преграду превращается в деструктивную, разрушающую силу хаоса. Тогда творится зло. Причем зло, здесь нами понимается как стремление к ничто, к энтропии, к распаду, к небытию, та ситуация, в которой поверженный противник не может больше пребывать в механизмах культуры, она не воспроизводится ни в образцах поведения, ни в памяти. У потерпевших поражение носителей ее нет ни физических, ни психических сил, их воля сломлена.

геноцид

Такая деструктивная сила, в русской религиозной философии, осмысливалась как богоборческая сила Зла, и оказать ей сопротивление, опираясь на одухотворенную любовь, с принятием своей личной неправедности в борьбе со злодеем Божьего дела. Поэтому война становилась священной. Священность войны связана и с личной жертвенностью и жертвоприношением.
Как отмечал Р. Жирар, в жертвоприношении есть тайна. В недавних исследованиях показано, что физиологические механизмы насилия очень мало различаются при переходе от одного индивида к другому и даже при переходе от одной культуры к другой. Жажда насилия, стоит ей проснуться, приводит к определенным физиологическим изменениям, готовящим человека к схватке. Эта расположенность к насилию длится известное время. Ее нельзя считать простым рефлексом, который прекращается, как только прекратиться воздействие стимула. Жажду насилия труднее успокоить, чем развязать, особенно в обычных условиях жизни в обществе (11, с. 10).
Насилие как принуждение возникает только тогда, когда одна из сил одолела другую силу, а вторая вынуждена ей подчинится. Для человека проявление силы есть не просто демонстрация физической мощи, но реализация его свободы, свободы как воли. Следует считать насилием ситуацию, когда человек в своих действиях совершенно игнорирует свободу и достоинство другого, а стало быть, не высвобождаются те возможности, ко-торые предполагаются по взаимности.

Добро, посредством силы, утверждается во вдруг ставшем активном беспорядке, как стихийное бедствие, которому можно противопоставить предельно упорядоченную структуру (армия, войско). Она охватывает не только коллектив, но и личность. Отсюда воля – как предельная концентрация, целеустремленность к Победе. Дорогу к победе закрывает смерть, которую нужно преодолеть, как «смертию смерть поправ». В этой ситуации, воля выступает точкой опоры человека в мире, как ответ на: «почему надо умереть?». Но если смерть это не полное исчезновение, а переход к Вышнему миру предков, к Богу, то тогда «смерь – где твое жало?» Столкновение физического, естественного страха плоти и силы духа, укрепленного в молитве, подчиняет себе плоть и ведет ее наперекор, и если человек привык вести ее с малых лет, если культурой выработаны механизмы преодоления страха через любовь к сверхъестественному, то восприятие человеком ситуации войны будет существенно отличаться от восприятия ситуации боя рациональным сознанием.
Итак, в экзистенциальном плане бытия агона можно выделить наличие экзистенциального различения, приводящего к конфронтации агонистов; наличие экзистенциалий, актуализирующихся в агоне: смерть, страх, ужас, любовь, а с нею мужество и храбрость; в агоне всегда присутствует переживание страсти, пароксизм боя, то, что в древности воспринималось как сакральная одержимость; в агоне другой переживается как враг, в котором человек видит не просто ограничение своей свободы, но и собственно жизни; в процессе агона враг заполняет ощущение неполноты бытия, и тем превращается в своего; убийство врага в агоне переживается сакрально, как жертвоприношение, причем сам агон предполагает взаимное жертвоприношение, которому и после которого следует длительный период очищения; современное общество называет это реабилитацией; средства агона тоже переживаемы экзистенциально, и тело и оружие, и окружающая обстановка воспринимаются сакрально, так как отвергается их материальная суть, важны лишь дух и воля.

Яровой А. В.

Литература

1. Зиммель Г. Человек как враг // Зиммель Г. Избранное. Т. 1. Философия культуры. М., 1996.
2. Хофмайстер Х. Воля к войне, или бессилие политики. Философско-политический трак-тат СПб., 2006.
3. Хайдеггер М. Что такое метафизика? // Хайдеггер М. Время и бытие. М., 1993.
4. Юнгер Э. В стальных грозах. СПб., 2000.
5. Краснов П.Н. Душа армии. Очерки по военной психологии // Проблемы военной психологии. Мн., 2003.
6. Сент-Экзюпери А. Военный летчик // Сочинения. М., 2000.
7. Кант И. Антропология с прагматической точки зрения. СПб., 1999.
8. Гегель Г. Феноменология духа. СПб., 1992.
9. Делез Ж. Ницше и философия. М., 2003.
10. Батай Ж. Радость перед лицом смерти // Коллеж социологии. СПб., 2004.
11. Жирар Р. Насилие и священное. М., 2000.

4 responses to “Экзистенция агона: борьба между жизнью и смертью

  1. Случайно попал на эту статью досмотрел до конца и увидел авторство

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s