Символические центры агонального пространства (Яровой А.В.)

Принятие христианства, которое пришло на Дон в VI-VII в. н.э.(1), изменило практику освоения новой территории. Теперь достаточно было определить место храма и центральной площади – майдана, откуда будет разворачиваться все мироустройство. Хорошо известно, что прежде чем поселиться и построить хутор на новом месте казаки возводили каменную или деревянную церковь, которая по праву считалась самым главным и духовным достоянием хутора, иногда просто устанавливали деревянный крест посреди майдана. Так казаки Гундоровской станицы в докладной записке экспедиции войскового хозяйства писали: «Общество Гундоровской станицы в своем приговоре, составленном 31 августа 1858 года, просило, чтобы строиться на распланированном месте для поселения станицы с правой стороны реки Донца перед притоком в Донец реки Большая Каменка. Здесь построена трехпрестольная большая церковь.… На этом же месте… должна быть поселена станица…»(2).
Храм ставился на возвышенности, как, впрочем, и погост располагался на холме или кургане. Гора – символический центр мира, по языческим мировоззрениям в ней покоится мифический змей, первовеликан, из тела которого создан мир. Восхождение на гору символизировало победу над змеем(3). Подобно тому, как в Индии любое строительство начиналось с ритуала вбивания сваи в символический центр, повторяющего акт убийства мифического змея-великана, так и на Руси Андрей Первозванный водружает крест на горах Киевских, на месте основания будущего центра православной цивилизации. Известны на Дону и жертвоприношения при строительстве дома, под Красный угол закапывалась конская голова или в более поздние времена бросались медные деньги. Гора, как символический центр сливается с образом мира представленного в виде Мирового дерева. Оно является его Axis Mundi (Мировой осью). «Другое мифологическое воплощение столпа Вселенной, соперничающее с мировым деревом – космическая гора. В мировой мифологии космическая гора в качестве оси мира встречается столь же часто, как и мировое дерево.… Оба образа сосуществуют, не вытесняя друг друга, а накладываясь один на другой. Мировое дерево, простирающееся в небеса, нередко помещается на вершине гигантской горы в центре Вселенной. И то, и другое служит выражением одного понятия – священной оси мироздания…»(4).
Донская топонимика содержит различные названия гор, особенно расположенных по берегу Северского Донца. Многие из этих гор, а в степи курганов содержат легендарные сюжеты, объясняющие их названия. Так, на правой стороне Донца расположена Кладовая гора. Предание говорило, что на этом месте был закопан большой клад. По народным поверьям, в горе этой жили невидимые жильцы, которые в полночную пору спускались к озеру, зачерпывали воду и уходили назад по тропинке. В пещере горы Белой обитала девушка, чьи братья погибли в битве с дружиной киевского князя Игоря и были погребены в курганах «Три брата». Сама девушка стала отшельницей и святой. Девой, одетой в древние одежды, являлась она в утреннем тумане, предупреждая казаков о надвигающейся беде(5).
В фольклоре образ горы, как и образ реки, связан с границей месторазвития народа. Гора образовывала границу пространственную, сакральную, временную, за которой находится время создания мира, туда уходят лета жизни:
«За горою за высокою
Сидит голубь с голубкою».
Или:
«Ой там дивка воду брала,
Крути гори развертала,
Лита свои завертала»(6).
Наравне с горой, в донских былинах часто можно встретить Мировое дерево – дуб, вместе с двумя птицами (сокол и соколинка). Обращает на себя описание дуба:
«Как у сырого было дубочка, кудрявого,
Присадушка соколиная:
Ой, изукрашенный же был вот этот зеленый дуб
Разными монистами:
Как и листушки у него, у сырого дубика,
Листушки бумажные,
Да и корочка на нем, на сыром на дубике,
Корочка жестяная,
Как и веточки у него, у сырого дубика, Веточки хрустальные,
Ну, корешки у него, у сырого дубика,
Корешки булатные»(7).
В фольклоре часто Дубу противопоставлен «бел-горюч камень», который заклят Матушкой сырой землей. Есть ли здесь антагонизм между «щепками» и азовским камнем? Или это воспоминание о Белой Веже, как о месте, которое стало, табуировано, под запретом? В донских заговорах главными местами лечения являются море-океан и остров Буян. В одном варианте на острове Буяне лежит камень Алатырь, и там действуют персонажи языческого происхождения, в другом варианте, на острове Буяне обнаруживается церковь, в которой врачуют христианские святые(8).
На Дону старожилы по р. Хопер могут показать Бел-горюч камень в степи. Своеобразный сакральный центр, который с принятием христианства переосмысливается как камень Алатырь или Алатор – алтарь и иногда совпадает с войсковым или станичным храмом. Древо же сместилось на периферию топоса и стало совпадать с погостом, кладбищем. В станице Старочеркасской на ратном кладбище имеются надгробия, выполненные в виде дуба, с «белой грамоткой» – надписью на нем. Интересно, что по наблюдению Н. Н. Велецкой, мотив дерева на могиле – один из распространенных в устно-поэтической традиции – устойчиво сохраняется также в обычае сажать на могиле деревья. Явственно выражен он в символике архаичных славянских надгробий разных форм: дуба с обрубленными ветвями, с верхушки которого спускаются молодые ветви с распускающимися листьями, на которых примостилась птичка (до сих пор встречаются на старинных кладбищах Подолии); в разных формах «процветших крестов» со спускающимися ветвями дерева, в стилизированном изображении дерева внутри креста(9).
Образ дуба в русской литературе широко известен, он встречается в произведениях Л. Н. Толстого, М. Ю. Лермонтова, Н. Кольцова, М. А. Шолохова. Мотив мирового дерева, связующего миры, получил отражение в загадках, подблюдных песнях и других жанрах славянского фольклора. Архаичная основа мирового дерева, его функционального предназначения ярко выражена Н.В. Гоголем в «Вечерах на хуторе близ Диканьки», подлинно фольклорная основа мифологических мотивов которых уже давно не вызывает сомнений. «Есть где-то, в какой-то далекой земле, такое дерево, которое шумит вершиною в самом небе, и бог сходит на землю ночью перед светлым праздником»(10). Возле станицы Нижне-Чирской находился дуб Степана Разина, к которому, по преданию, атаман привязывал свой струг. Сказочный сюжет рисует нам дуб возле горы, на вершине которой находится пещера с кладом Разина.
Культ дерева (дуба) известен у многих народов, населявших евроазиатскую степь, и во времени имел глобальное распространение. По мнению Б. Д. Михайлова, он с ямно-катакомбных времен, дожил до периода Киевской Руси и был официально «сокращен» лишь с принятием христианства, но продолжал существовать в среде Запорожских казаков на Нижнем Днепре(11).
В фольклоре кубанских казаков встречается песня:
«Ой, та Кубань ричка, быстра невелычка,
Быстро протикае.
Ой, на тий ричци, на тий быстрой
Там выросло древо.
Ой, то ж не древо, то била береза.
Ой, на тий берези, та на тий билий
Седыть птыця пава.
Ой, то ж не пава – казацка слава!»(12).
Здесь, вместо дуба, мужского дерева, представлена береза – женское дерево. Имеется и птица, правда не две, а одна, – «казацкая слава». Слава, как и дуб, ведут нас к предкам, как в донской поговорке: «слава донцов – от предков-отцов!». Здесь не последнюю роль играет и образ Тихого Дона Ивановича, родителя, батюшки, кормильца и защитника(13).
Территориально этот, центр явился погостом, кладбищем. Впрочем, в древние времена казаки-воины памятные даты отмечали на курганах, где были погребены погибшие воины, как в станице Раздорской, или на Ширяевском бугре в станице Мелиховской(14). Обычно даже после перенесения станицы на новое место, старики ежегодно на Святую троицу с хоругвями и иконами посещали Старое городище, чтобы почтить память предкам, поклониться дорогим могилам и отслужить панихиду. Казаки Раздорской станицы ежегодно на сырной неделе посещали Старое городище на Перечном острове и чтили память прародителей. Столь же свято чтили память предков казаки Черкасской, Багаевской, Бессергеневской, Манычской, Аксайской и других станиц. Такое явление наблюдается и в наши дни, когда жители снесенных во время укрупнения колхозов хуторов съезжаются проведать предков на старые кладбища или места, где они когда-то были.
Видимо, впоследствии, с изменением условий жизни, погост и курган соединились. Иногда на кладбище возникала часовня или церковь, как, например, Ратная церковь в ст. Старочеркасской, что говорит о совпадении и этих двух сакральных центров. Можно предположить, что исторически могилы предков являются более древним явлением, чем установление места общения с богами.
Из этого сакрального центра, словно по спирали, концентрическими кругами начинает разворачиваться социальное миротворчество. Сила священного естественно ослабевает по мере удаления от ее источника – символического центра. Следствием этого является необходимость отграничить то пространство, где сила имеет свое несомненное влияние(15). Как отмечает С. Д. Домников, всякая обитаемая территория, именно потому, что она священна, сообщается с другими священными мирами. Поэтому мир, например, сельский, находится в оппозиции не ко всему свету, но только к Хаосу, дикому пространству. Противопоставление Руси (Святой) Дикому полю – обычная метафора средневековой и новой русской письменности и литературы. Другим образом Дикого пространства или Хаоса является Море, водная стихия(16). Важно отметить, что если «Дикое» ассоциируется с Хаосом, то Поле в средневековом сознании прочно ассоциировалось с боем-битвой, куда входил и судный поединок, известный по Русской правде и Судебнику Ивана Грозного, который назывался «поле». Отметим, что русские летописи оставили сообщения о различных названиях географических полей, которые приобретали значение сакрально значимых символов. Например, в 1098 г. Рожново поле стало местом сражения вероломного Святополка ослепившего князя Василько и братьев Ростиславичей. Перед боем слепой Василько вышел на поле с крестом в руке и кричал: «Вот крест, который ты целовал, перед тем как отнял у меня зрение. Теперь ты хочешь отнять у меня душу! Этот честный крест рассудит нас!». «Честный крест», возникающий на поле боя, как мировое дерево, вырастающее среди агона и из агона, является символом Правды и справедливости, перед ним отступает зло, бегут силы хаоса, им утверждается порядок.
Перед боем с венграми хан Боняк выезжает в поле и воет по волчьи, желая узнать исход битвы. Поле становится местом гадания и перед битвой на Куликовом поле.
Поле было известно у донских и запорожских казаков как место противостояния врагу. Поле здесь не разъединяет, а соединяет свой Космос и чужой мир. Это свойство встречается еще в былинах киевского цикла, в «Слове о полку Игореве»; у запорожцев и кубанцев есть популярное изображение «Казака Мамая», под которым написано:
«Хочь дывыся на мэнэ, та ба нэ вгадаешь –
Видкиль я родом и як зовуть.
Нычычырк нэ скажешь видкиль я родом…
Колысь трапылось в стыпах буваты
И с товарищом встречатысь.
Той, можэть, мое имя и прозвище угадаты.
А у мэнэ имя нэ одно, а есть их до ката,
Так зовуть, як налучуть на якого свата…»(17).
Здесь противник в поле и товарищ, и сват, образ который восходит еще к «Слову о полку Игореве»:
Тут кровавого вина недостало;
Тут пир закончили храбрые русичи:
Сватов напоили, а сами полегли
За землю Русскую»(18).
Поле примеряет врагов в результате битвы. Здесь чужой становится своим, «сватом».
Для казачества не характерно отождествление себя с Диким полем, на что следовало бы обратить внимание современным исследователям казачьей культуры. Днепровский «Великий Луг», которого почитали за «ридного батька» или «батюшка тихий Дон» являлись культуроформирующими центрами. Левая сторона Дона в XVII веке называлась Турецкая, правая – Крымская, на Днепре левый берег был Крымский, правый Очаковский. И с той и с другой стороны располагались враждебные силы, иного религиозного вероисповедания с которой необходимо было вести борьбу за торжество Православия и Святой Руси. Территория, обжитая казаками в документах называлась Старое поле. Весной 1708 г. Кондрат Булавин, призывая донцов к восстанию, писал: «Прежде всего, Старое Поле крепко было и держалось, а ныне же злые люди Старое Поле перевели, ни во что почли, и чтоб вам Старое Поле не истерять». На Днепре этому понятию соответствовало «старожитные земли». В Статейном списке Г. Унковского от 22 мая 1649 г. сообщалось в Москву, что казачьи полковники порешили, в случае неудачной войны с поляками, отойти «до времени в старожитное свое место, в Запороги»(19). Иногда Старое Поле именовалось Казачьим Присудом.
Поле-Степь выступало территорией пограничной, где возможна встреча с врагом, где всегда необходимо поддерживать состояние боеготовности – сполоха. От того, и уже в более позднее время казаки выезжая косить сено за Дон, должны были по указу атамана А. Иловайского, брать оружие,(20) находясь в поле во время страды, казаки собирались в круг (майдан), напоминавший военный лагерь с выставленным флажком на шесте. Донской историк XIX в. А. Пивоваров отмечал, что «в некоторых станицах и доселе обычай вечером в часов около девяти или десяти звонить тремя медленными ударами в колокол. Старожилы рассказывают, что обычай этот появился у нас со времен нападения и разорения черкесами станиц Цимлянской, Терновской, Кумицкой, Романовской и Каргинской. С тех пор ежедневно, как только солнце сядет, в колокол стали давать сигнал, чтобы все собирались в станицу, кто с полевых работ, кто с лесу, кто с рыболовства. Размерено ударяли в колокол, чтобы дать возможность всем вернуться домой. За ударами ворота станичные запирались, и жители были в безопасности»(21).
Дерево или храм представляют собой вертикальное строение мира, поле горизонтальное. В этом агональном горизонте имеются вещи, ориентирующие человека в пространстве. Так, названия ветров совпадали с «чужими» или дружескими силами. Южный ветер назывался Басурманин, западный – Лях, восточный – астраханец (на Дону) или донец в Запорожье, северный – москаль. Москва – в представлениях казаков и донских и днепровских, прежде всего центр православия, в Москве – Белый царь, которому после падения Константинополя и образования Московского государства казаки, как христолюбивое воинство, почитало служить за честь, и выполняло поручения различного характера за плату.
Поле служит основанием для образования горизонтальной проекции мира. Правда, для этого оно должно быть полем боя, полем разрешения противоречий. Так, в результате поединка Мстислава и касожского князя Редеди, Мстислав построил церковь Пресвятой Богородицы. В рассказе о варяге Шимоне повествуется о том, как во время битвы на реке Альта «сошлись оба войска, и по божьему гневу побеждены были христиане, и, когда обратились в бегство, были убиты воеводы и множество воинов в этом сражении. Тут же и раненый Шимон среди них лежал. Взглянул он на небо и увидел церковь превеликую»(22).
Освещение бойного места обозначено не только центром, но и границами. Обозначение границ, пределов, строительство оградительных линий связано, прежде всего, со стремлением человека жить в священном пространстве, и является средством обозначения, а потому и организации, и упорядочения «своего мира». Это отделение мира освоенного, организованного и упорядоченного от таящего в себе угрозу вселенского Хаоса; это противопоставление варварства и цивилизации, культуры и дикости, Космоса и Хаоса. Потенциально это стремление жить в мире организованном, управляемом и осмысленном, а, следовательно, религиозно оправданном и освященном. Замкнутость локализованной социальной общности как бы подчеркивала вертикальную открытость ее отграниченного пространства, где сообщение со сверхъестественным миром оказывалось возможным благодаря специальным ритуалам и обрядам.
Именно внутри этих границ в сакральном Центре открываются «Врата небесные», путь наверх. Мир освящается, насыщается жизненной энергией, делается полноценным. В нем возможно общение с Богами и Предками, в нем осуществляется связь между мирами. В сакральном пространстве Подземный мир утрачивает свои негативные энергии и делается управляемым. Золотая Цепь, Кольцо Небесное, Священная лестница, Пирамида или Башня, Курган, Столп – величественные культурные символы этой связи. Ритуально она воспроизводится возжиганием костра, очага или жертвенника, своим дымом, проникающим за небесный полог. Посредством таких ритуалов человек может символически связываться с высшими силами и освящать творимое на Земле Божественным авторитетом. В сакральном Центре, связующем все три уровня Вселенной, освящается гармоничная связь человека с Миром, обосновывается полноценность коллектива как органической и самодостаточной целостности, полноценной частицы мирового Целого. При этом связь человека с подземным миром Хаоса и первостихий представляется столь же необходимой, как связь с Миром Небесным. Через связь с Преисподней, погруженной в Воды вечности, содержащей в себе первозародыши бытия, делается возможным непрерывное и периодическое обновление мира. Сакральный центр – своего рода отверстие, через которое Небо, мир Идей и Законов, производят в котле Первостихий формы земного Бытия, скрывающего тайну подлинного существования(23).
Итак, отправные точки анализа нами обнаружены, это сакральные центры и поле боя.
Представления о ранних казачьих городках носят во многом предположительный характер, так как достоверные источники скудны. Восстановить их примерный облик позволяют немногие дошедшие до нас описания иностранных путешественников, воспоминания старожилов и единичные исследования археологов.
В городках, писал В. Д. Сухоруков о XVII в., «казаки…, имея в соседстве беспокойных врагов, проводили свою жизнь точно как на биваках; не могли поэтому заботиться ни о красоте, ни об удобности домов своих; старались только иметь приют и защиту от непогоды, полагая, что нарядные строения привлекут к ним жадных неприятелей. «Пускай, – говорили они, – пламя набегов сожжет городки наши – через неделю … городок готов; скорее враг устанет сожигать наши жилища, нежели мы возобновлять их»(24). Городки были, по выражению самих казаков, «некорыстны», они были «оплетены плетнями, а обвешены тернами»(25).
Возникающие городки служили скорее местом сбора воинов, местом жительства несемейных казаков. Любопытно отметить, что центральная часть крепости Саркела (Белая Вежа) напоминала казачий городок, и там и тут дома располагались по куренному типу – то есть по кругу вокруг майдана, центральной площади со станичной избой. Семейные казаки жили в юртовых землях на зимовниках, или, если позволяла обстановка, осваивали хутора на так называемых «гулевых землях». «Зимовища», как временные поселения казаков, состояли из вырытых в земле землянок и шалашей.
Социальная организация вокруг сакрального центра представлена в виде казачьего круга и куренного расположения жилищ казаков. Круг в донской культуре может являться местом сбора казаков, местом боя, игры, хоровода и танцев, служить защитой от нечистой силы.
Место в центре круга назвалось майданом. Интересно, что жилище, в свою очередь, несло на себе отпечаток макрокосмоса. Майданом называлось и собрание казаков, и здание где проходило само собрание, и главная улица в станице, место стоянки при полевых работах и главная комната в станичном правлении(26), в курене у бедного казака так звалась единственная комната. Вокруг куреня располагались места: дворовое место, базовое место, амбарное место, кухонное место. Вся территории членилась на своеобразные локусы-места, например места боя – бойное место, выгон назывался боевой землей. В каждом таком месте существовали свои законы, правила поведения, которые являлись осмыслением мифологического сознания окружающей действительности. Эти правила поведения были ритуализированы и освящены традицией, так как повелось от предков, «дедов».
Желающие основать селение на пустом месте были обязаны явиться в главное войско со словесною о том просьбою и за разрешением «обысканный юрт занять». Войсковой круг, по рассмотрению таковой просьбы, «дозволял охотникам занять просимы места и собрать столько людей, сколько могут от юрта прокормиться». Заимщики этих новых юртов, для составления городка, или приглашали старожилов из других городков, или же принимали в свое общество «пришлых разного звания людей»(27). Слово «юрт» является татарским словом и означает кочевое владение одного улуса; участок земли или целая область вместе с принадлежащими к ним водами. У казаков юрт – земельное владение станичного общества(28).
Отметим, что в процессе исторического развития культурного ландшафта Поля меняется динамика разворачивания обжитого пространства. До XVII века это было центростремительное движение, когда зимовища располагались вокруг укрепленного городка, после XVII века, когда возникает возможность заниматься земледелием, это движение стало центробежным, из городков пространство разворачивается в хутора, а в XIX веке происходит урбанизация некоторых станиц, не без влияния метрополии – России.
Устройство мирового Космоса без порядка небесного было бы недостаточным, незавершенным. Созерцание Неба стоит у истоков стихийного религиозного опыта. Древний ужас и первое вдохновение открывались человеку небесным пространством. Бесконечный простор Небес выявлял в божественной природе глубину и совершенство, могущество и вечность. Открывавшиеся звездные миры вызывали поэтический восторг и преклонение перед абсолютной гармонией и правильностью миропорядка. Особенно это наглядно было видно в степи, с высоты кургана. Млечный путь на Дону звался Батыевой дорогой, на Украине – Чумацкий шлях (иногда Мамаева дорога), по которому «едет» «Воз» (Большая Медведица). Под названием «Воз» или, как его именовали в сказках, «Ковш» Ильюшеньки Муромца, который Степан Разин забросил на небо, известна Большая Медведица на Дону. «Воз» связан с индоевропейским сюжетом о боге-громовнике, колесницей громовержца.
Примечателен также и «Батыев Путь» или «Батиева дорога», по которому казаки ориентировались в степи, по этой дороге, «приодевшись крыльями птиц», уходили души умерших. Общеславянское поверье о душах умерших, как об обернувшихся птицами, широко известно на Дону. Так, например, птицу Merops apiaster на Дону называют Щур, или Золотистый Щур (сравни, пращур).
Звездное небо предстает Становищем (станицей), откуда глаза предков зорко следят за поступками потомков, существует и интересный взгляд казаков на окружающий мир как на Храм Божий. Ангелы зажигают лампадки, как только человек появляется на свет, и гасят их, как только человек умирает. По сведениям С. Пономарева, в XIX в. у казаков «небо существует в виде свода из стекла, поверх которого находится жилище Бога со всеми святыми, с точно такой же атмосферой на холмах. Гром и молния происходят от гула бегущей огненной колесницы, запряженной огненными лошадьми Ильи пророка, который преследует нечистых духов и убивает их стрелою. Рай, существующий на небе в виде сада, охраняется от входа нечистых духов ангелом с огненным пламенем в руках. До времени открытия страшного суда он огорожен четырехугольным камнем от 12 царств»(29).
Небесные явления «откликаются» на происходящие земные события. Идет сражение и небесное воинство помогает казакам в битве. Так, в «Азовском осадном сидении» встречаются образы небесных воев: «А на вылазках от нас из города все видеша бусурманы, турки, крымцы и нагаи, мужа храбра и млада в одёже ратной, с одним мечем голым на бою ходяще, множество бусурман побиваше. А наши не видели, лишо мы противу убитому знаем, што дело божие, а не рук наших. Пластаны люди турецкие, а сечены наполы: послана на них победа с небеси. И оне о том нас, бусурманы, многажды спрашивали: «Хто от вас выходит из града на бой с мечем?» И мы им сказываем: «То выходят воеводы наши». И нам тея языки в роспросех и с пыток говорили все единодушно, отчево в нощи побежали от града паши их и крымской царь со всеми своими силами. «В нощи в той с вечера было нам страшное видение. На небеси, над нашими полки бусурманскими шла великая и страшная туча от Руси, от вашего царства Московского. И стала она против самаго табору нашего. А перед нею, тучею, идут по воздуху два страшные юноши; а в руках своих держат мечи обнаженые, а грозятся на наши полки бусурманские. В те поры мы их всех узнали. И тою нощию страшные воеводы азовские во одёже ратной выходили на бои в приступы наши из Азова города. Пластали нас и в збруях наших надвое. От тово-то страшново видения бег пашей турецких и царя крымского с таборов».
А нам, казакам, в ту же нощь, с вечера в виде се всем виделось: по валу бусурманскому, где их наряд стоял, ходили тут два мужа леты древны, на одном одежда иерейская, а на другом власяница мохнатая. А указывают нам на полки бусурманские, а говорят нам: «Побежали, казаки, паши турецкие и крымской царь ис табор, и пришла на них победа Христа, сына божия, с небес от силы божия»(30).
Здесь два воина с мечами представляют Святых князей Бориса и Глеба, культ которых был присущ как воинской культуре Киевской Руси, так и донскому христианству в целом, судя по археологическим находкам. Как отмечал М. И. Артамонов: «Наибольший интерес из числа крестов этой коллекции (Новочеркасской – примеч. наше) представляет крест-складень с изображениями князей Бориса и Глеба, с хорошо читаемыми русскими надписями «Глеб» и «Борс». Оба одеты в княжеские шапки с околышами, в кафтаны и плащи, застегнутые на правом плече. В левой руке у одного изображения церквей: у Глеба трехглавой, у Бориса одноглавой. Кресты с изображениями Бориса и Глеба известны в значительном количестве по древностям Киевщины и Черниговщины; найдены они были и на севере в Костромской губернии.
В. И. Лесючевский, специально занимавшийся ими, полагает возможным появление их не ранее 1072 г., так как только в этом году был выстроен пятиглавый храм, в котором были положены тела князей; ранее же они находились в одноглавом храме. Именно связью культа Бориса и Глеба с этими вышгородскими храмами он объясняет наличие изображений церквей в руках князей, причем трехглавый храм представляет тот новый пятиглавый, который выстроен был в 1072 г. и который при переводе в изображение не мог быть представлен иначе, как с тремя главами. Крест, найденный в Цымлянском городище, является доказательством сношений населения Дона с Киевской областью, где возник и откуда распространился культ князей вместе с изображениями(31).
Пространство культуры разворачивается как пространство борьбы, агона, которое находится у истоков мира. Этот древний центр, освящен памятью предков, интересно, что когда казаки, покинув остров, на котором располагался городок Раздоры, на острове, на месте старого городка, поставили дубовый крест с иконой Божьей Матери и надписью: «Здесь покоятся прахи прародителей древнего городка Раздоры». Затем установили каменный, который был смыт в 1917 г. во время сильного разлива Дона. Тогда же установили деревянный крест, он продержался до 1934 г.
Хаотическое пространство Дикого поля превращалось в упорядоченный Космос боем-борьбой. Пожалуй, одним из древнейших мифов может служить миф о Кузьме и Демьяне – божьих кузнецах, которые укрощают страшного Змея. «Уморили змея, запрягли в плуг, что на двенадцать пар волов, и давай пахать. Пахали степь в длину, пахали поперек, и сколько змей ни просил, не давали ему ни пить, ни есть. «Хватить с тебя и того жира, что нагулял на людях…» «Ну, – говорит змей, – коли так, то перед страшным судом озарю я своим жиром целый свет»(32). Камни, разбросанные в степи, мыслились как дело рук нечистой силы, в пещерах которые образовались в камнях, водились змеи, которых завоевали богатыри-великаны.
Интересен сюжет о том, как дикий конь, к которому богатырь привязал свою вероломную сестру за косы, понес ее в поле. «Где ударилась она головой – там и могила, где ударится задом – там и долина!… Обежал тот конь полмира, разнес косточки до единой и вернулся. С того времени, говорят, возникли могилы и долины…Долго еще жил тот богатырь с конем, и жили они дружно. Перед смертью стал он изо дня в день ездить за сто верст да возить тем конем камни. Навозил и приказывает коню: «Когда умру, – говорит, – насыпь могилу»… Умер он. Конь насыпал сверх его высокую-высокую могилу и обложил камнем. В степи, где небольшие могилки и долины, – то сестры богатыревой, а где высокие – то великих богатырей. Теперь, когда раскапывают большие могилы, то находят кости людские и конские: то богатырей хоронили вместе с лошадьми, так как праведно жили… Давно еще этот край назывался Дикой степью, чумаки видели богатырева коня. Ехала, говорят, валка степью, когда чумаки взглянули на Савур-могилу, вдруг выскочил дикий жеребец и ржет.… Увидел чумаков, да как подался, как подался, как та птица!.. Добежал аж до леса, встал на дыбы и понесся опять поверх леса.… Где пробежал – там след: везде поломал верхушки на дубах. Это он, говорят, навещал могилу своего богатыря»(33).
Приведенный фрагмент интересен еще и тем, что освоение пространства здесь напрямую увязано с культом коня, который издавна существовал на территории Поля. Конь, как стихия мироздания выступает созидающим мир началом, точнее, созидающей стихией. Существующие эпитеты коня: конь-огонь, конь как молния, связывают коня со стихиями создающими мировой порядок. Об устрашающем противнике говорят: конем не наедешь, о красивом человеке на Дону говорят – конистый, о хвастливом – коновитый. Поле боя распахано копытами коней, засеяно казачьими головами. Культ коня на территории Поля уводит нас в глубокую древность. Еще во времена энеолита тотемным животным в Северном Причерноморье выступал олень. Почитание оленя прослеживается до позднего средневековья, которое у донских и запорожских казаков осталось в виде гербовых печатей и знамен. Также известно, что олень вытесняется культом коня в духовной культуре племен, живших в бронзовом веке, причем имеется и переходной образ оленя-коня, оставленный в петроглифах Каменной Могилы на Мелитопольщине(34). В пещере Подковы конь изображен в маске оленя. Наиболее яркой иллюстрацией к этому изображению являются гимны из Ригведы, где имеется описание обряда, когда коня, цепляющегося за деревья своими золотыми рогами, ведут по лесу к закланию. Е. Е. Кузьмина отмечает, что культ коня-оленя заимствовали китайцы, название которого стало «чи-линь» (небесный) (35). Эти данные соотносятся с рисунком коня-оленя из пещеры Подковы; маска животного выполнена в стиле «косого решетчатого квадрата», оно является символом солнца, что явно указывает на космический характер животного(36). Заметим, что на севере расселения славян культ оленя (лося) по мысли Б. А. Рыбакова, трансформировался в культ медведя, на юге – в культ коня. Отголоском поклонения коню как солярному божеству у казаков, можно видеть в соревнованиях на Масленицу, когда молодые казаки прыгали на лошадях через зажженные кучи соломы посреди улицы или майдана. Интересно, что на иконостасе Войскового собора в Старочеркасске имеется изображение Христа, въезжающего в ворота Иерусалима не на осле, как принято в каноническом изображении, а на коне.
По Н. И. Костомарову, в Галицкой колядке устройство сакрального центра – церкви приписывается вороному коню. В ее сюжете сын разгневался на отца и отделил для себя из стада вороного коня. Стадо пошло на тихий Дунай на золотые мосты. Обвалились золотые мосты, потонуло стадо, погиб и вороной конь. По этому поводу вспоминаются, от лица сына достоинства погибшего коня.
Ой бо вин мене добре нотовав.
А ушеньками слухи слуховав,
А оченьками звизди раховав,
А копитами бил каминь лупав,
Бил каминь лупав, церков муровав.
С трома виконцями, с трома дверцями,
Одно ж оконце – ясное солнце,
Друге ж оконце – чом ясен мисяц,
Трете ж оконце – ясна зирница,
Одними ж дверци сам Господь ходить,
Другими дверци – свята Пречиста,
Третими ж дверци – святоый Миколай(37).
Разворачивающееся культурное пространство у казаков имеет и еще одну точку отсчета. Это казачий круг. Именно на нем принимаются все решения о жизни и быте казаков, на нем заключались браки, на кругу служили молебны, принимали решения о войне и мире, о заселении новых земель и об оставлении старых городков.
Круг, собираемый на майдане, явление скорее динамичное. Далее от майдана станица делилась на различные части: четыре, как в станице Мечетинской (Форштадт, Маслена, Рогожа, Полтава), три, как в ст. Отрадной (Северная, Центральная, Южная), две, как во многих крестьянских слободах (Центр и Заречка – в с. Лежанки, Центр и Панщина в слободе Гуляй-Борисовка). В хуторе Вислый Семикаракорского района деление было по Дону – донцы и задонцы. Вокруг населенного пункта семантическое поле отметило значимые места: балки, курганы, степные речушки. Курганы имели различные названия: Острый, Самсонов, Баба, Свиногеевы, Дубовый, Посеков, Архипов, Попасный, Шевыревы, Прощальный бугор. Балки также носили различные названия: Ужасная, Аказная, Хармуна, Батырская, Суходол, Дуванная, Типтяная, Осадчая, Козлова.
Каждое такое место было отмечено каким-нибудь значимым для общества событием или носило имена людей, здесь живших, или просто зависело от места расположения. Отражали они и особенности быта казаков. Дележ добычи – от слова «дуванить» – породил балку Дуванную, Ермаковский курган был прочно связан с местом стоянки Ермака Тимофеевича, Прощальный курган являлся местом расставания с казаками, уходящими в поход или на службу, Караульный курган являлся местом нахождения на нем караульной службы.
В Запорожье XIX в. ногайцы рассказывали легенду о балке Кизиярской. По записям П. Дзяковича, Кизияр это извращенное татарское слово Киз-Яр, что значит «девичья балка». Название это произошло оттого, что на этой балке жила орда женщин, которые только и делали, что воевали с ордами мужчин, живших с ними по соседству. Это были храбрые женщины, прекрасно рубились, стреляли из луков, ездили верхом и очень часто побеждали и брали в плен мужчин. Управлялись они и водились на войну своей царицей – прекрасной девушкой. Взятых в плен мужчин царица распределяла в мужья своим женщинам воинам; но жизнь мужей была очень незавидна: они должны были исполнять самые тяжелые и черные работы, а если же были ими недовольны, то их без церемоний убивали, а себе брали в плен новых мужей. Из родившихся детей оставляли только девочек, а мальчиков тотчас же убивали(38). Легенда эта интересна сохранившейся памятью о сарматах, что лишний раз доказывает преемственность семантических полей различных народов. Возле станицы Мелиховской есть Цукорово урочище, которое связано с именем татарского мурзы Цукура, предпринимавшего с шайками аршаров, разбойные нападения на казачьи станицы. Возле той же станицы есть балка Поганая, где были погребены казаками тела ногайских разбойников(39).
Итак, в основе агонального пространства культурного ландшафта находится Поле как место разрешения противоречий, бойное место. Таковым местом может быть река, майдан, место боя, погост, межа между городками. Отсюда, каждому такому месту соответствует определенный символический образ: реке – тихий Дон, полю – богатырский конь, погосту – предки и т.п. Отсюда происходит порядкообразование мира, причем бойные места маркируются в ландшафте: курган Трех братьев, балка Дуванная, балка Пограничная и т.д. Некоторые топонимы наследуются от коренных народов, некоторые переосмысляются вновь. Практически везде в городках и станицах бойные места структурировали пространство ландшафта и отражали социальное деление общества.
Пространственная структура выделяет Центр и периферию, и пространство между ними, мы бы назвали его обыденным пространством. Периферия содержит оппозиции «Свой»-«Чужой», и опять можно выделить среднее между ними «Свой-Чужой».
Теперь можно вернуться к модели культурного пространства как Дома. Культурный ландшафт Поля напоминает скорее Дом-храм, который чаще всего его воинственные жители воспроизводили в пространстве и стремились воспроизвести в душе своей и своих детей. Это храм не требовал величественных построек, собственно он и не нуждался в этом. Этот храм создавался полем боя, где воин творил молитву и достигал сакральной одержимости, этот храм создавался коллективным пением, где подголосок врывался в песню и устремлялся ввысь, этот храм создавался и нелегкой семейной жизнью. Это пространство творило особого человека, то, как огонь вспыльчивого, прямого и правдивого, то бесшабашно веселого, то задумчивого мыслителя, которого и называли не иначе как «святоша».
Несмотря на то, что происхождение казачества теряется в глубокой древности, можно констатировать, что агон являлся социальнообразующим фактором, он отразился в мифологических конструкциях, фольклоре, сказках. Этот агон, который находился у истоков порядкообразования, был выражен в ритуальных формах поведения, причем основную роль в них играл культ предков, культ Реки, культ Коня, все они обладают пространственными и временными границами.

надгробие в виде дерева (старочеркасское кладбище)

надгробие (старочеркасское кладбище)

надгробная плита Ефремова

верх надгробной плиты Ефремова

низ плиты Ефремова

Литература:
1. Семенов О.А., Сергеев В.И. История началась в Причерноморье. Ростов н/Д., 1998. С.208-209.
2. Сполох С. История одной казачьей станицы. М., 2005. С.57.
3. Домников С.Д. Указ. соч. С.64.
4. Евсюков В.В. Мифы о Вселенной. Новосибирск, 1988. С.157-160.
5. Сполох С. История одной казачьей станицы. М., 2005. С.17.
6. Костомаров Н.И. Славянская мифология. М., 1995. С.121.
7. Листопадов А.М. Былинно-песенное творчество Дона. Ростов н/Д., 1948. С.80.
8. Проценко Б.Н. Духовная культура донских казаков. Заговоры, обереги, народная медицина, поверья, приметы. Ростов н/Д., 1998. С.40.
9. Велецкая Н.Н. Языческая символика славянских архаичных ритуалов. М., 2003. С.42.
10. Цит. по: Велецкая Н.Н. Языческая символика славянских архаичных ритуалов. М., 2003. С.41.
11. Михайлов Б.Д. У Лукоморья. Сич. Днепропетровск, 1991. С.39-40.
12. Ткаченко П. Там, где живет казак-Мамай. По страницам кубанской культуры // РСБИ. №1. 1994. С.61.
13. См. Волошина Т., Фрадкина Н. «Славный тихий Дон» О символическом значении названия реки Дон // Дон. 1998. №11-12. С.252.
14. Шевченко В. Станица сердцу дорогая. Ростов н/Д., 2004. С. 205.
15. Домников С.Д. Мать-земля и царь-город: Россия как традиционное общество. М., 2002. С.45.
16. Там же. С.46.
17. Цит. по Ткаченко П. Указ. соч. С.57.
18. Слово о полку Игореве // Изборник. Повести Древней Руси. М., 1987. С. 84.
19. Казачий словарь-справочник. Т.3. М., 1992. С.119.
20. Опись актов Старочеркасского архива // ГАРО. Ф.55. Оп.1. Д.197. Л.13.
21. ГАРО. Ф.55. Оп.1. Д.24. Л.9.
22. Киево-Печёрский патерик // Изборник. Повести Древней Руси. М., 1988. С.108.
23. Домников С.Д. Указ. соч. С.42-43.
24. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами генерального штаба. Земля Войска Донскаго. Составил И. Краснов. СПб., 1863. С.53.
25. См.: Мининков Н.А. Донское казачество на заре своей истории. Ростов н/Д., 1992. С.108-109.
26. Словарь русских донских говоров. Т.II. Ростов н/Д., 1976. С.128.
27. Сполох С. История одной казачьей станицы. М., 2005. С.11-12.
28. Казачий словарь-справочник / Сост. Г.В. Губарев. (Репр. Изд. 1969 г.). М., 1992. С.323.
29. Пономарев С. Донские областные ведомости. 1876. №55.
30. Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков // Памятники литературы Древней Руси. XVII в. Книга первая. М., 1988. С.152-153.
31. Артамонов М.И. Средневековые поселения на Нижнем Дону. По материалам Северо-Кавказской экспедиции. Л., 1935. С.20.
32. Народная память о казачестве. Запорожье, 1991. С.17.
33. Там же. С.14-15.
34. См. Михайлов Б.Д. Петроглифы Каменной могилы на Украине. Запорожье, 1994. С.160.
35. Кузьмина Е.Е. В стране Кавата и Афрасиба. М., 1977. С.105.
36. Иванов В. Дионис и прадионисийство. Баку, 1923. С.441.
37. Костомаров Н.И. Славянская мифология. М., 1995. С.72.
38. Дзякович П.К. Очерк города Мелитополя и его уезда в географическом отношении. Харьков, 1900. С.21.
39. Шевченко В. Станица сердцу дорогая. Ростов н/Д., 2004. С.210.

One response to “Символические центры агонального пространства (Яровой А.В.)

  1. Уведомление: Символические центры агонального пространства (Яровой А.В.). «·

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s